Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 17 из 34
— Из дверей?
— Из дверей, из ворот, из плетней, — боец поглядел на меня. — Ты, сынок, не морщься. Оно, знаешь, плавает. Я в сорок первом на Соже так переправлялся, на воротах. Двое суток потом уши закладывало, а живой.
Он снова взялся за паклю.
— Ты вот чего лучше запомни, покамест не поздно, — предупредил он. — Как на воду сядешь — гляди не на тот берег, а в лодку.
— А почему в лодку?
— А потому, что на тот берег глядеть — с ума сойдёшь. Он же не приближается. Ты гребёшь, гребёшь, а он всё такой же, — он затянул щель. — А в лодке дело есть: вычерпывать. Оно, знаешь, помогает.
***
Работал я эти двое суток так, как не работал даже на хуторе.
Людей мне дали.
Дал их не Гурьянов — дал Ткаченко, по своей воле, объявив взводу, что после занятий, у кого есть силы, идут строить.
Пришло девятнадцать человек из двадцати шести.
Двадцатым пришёл Луконин, и я до сих пор не знаю, откуда он прознал, потому что строить мы начали в одиннадцатом часу вечера и никому не объявляли.
Он появился на второй час, вечером, с топором на плече, встал рядом и обронил:
— Куда таскать? — окликнул он.
— Луконин, тебе-то это зачем? Ты из другого батальона.
— Затем, что ты меня достал, — буркнул он и поплевал на ладони. — Я третью ночь не сплю, всё думаю про твоё «нечестно будет там».
— Я это тебе не говорил, — возразил я.
— Ты Гурьянову говорил, а он мне пересказал. Куда, спрашиваю?
***
Строили из подручного.
Кругляк валили тут же, в лесу, — сосняк был жидковатый, зато прямой. Дёрн резали лопатами, квадратами в аршин. Глину носили от старого карьера в двухстах метрах, носили на плащ-палатках по четверо, потому что мне нужен был склон, а склона поблизости не было.
К концу первых суток у нас стоял отрезок обрыва.
Восемь метров по фронту, четыре с половиной в высоту, с глиняной осыпью и с вырубленной наверху траншеей.
Не копия. Никакой копии сделать было нельзя — мы не знали, что там.
Кусок. Один кусок берега, любой.
И вот это «любой» я объяснял людям три раза и судя по тому что я видел, получалось у меня это не особо хорошо.
Человек устроен так, что хочет знать, что он строит. Когда он кладёт стену, ему надо понимать, чей это дом. А тут выходило, что мы двое суток таскаем глину, чтобы сделать нечто, ни на что конкретное не похожее, — и это раздражало сильнее самой работы.
— Товарищ старший сержант, — не выдержал на второй час Кузьмин, самый языкастый в отделении. — А может, всё-таки поточнее? Ну вот хоть по фотографии.
— Нет фотографии.
— Дык у лётчиков есть.
— У лётчиков есть снимок с трёх километров. На нём видно, что берег высокий. Больше ничего.
Кузьмин помолчал.
— Дык это ж мы наугад строим.
— Наугад и строим, — не стал спорить я.
— И чего толку?
— А толк тот, что настоящий берег тоже будет наугад, — ответил я, и кажется он меня понял, потому как больше ничего не сказал и снова взялся за работу.
***
Люди работали молча и к вечеру первых суток озверели.
Носить глину на плащ-палатке — это, я вам скажу, работа отдельная. Она тяжёлая, она мажется, она лезет во всё, и главное — её надо очень много, потому что глина, которую натаскали за час, оседает за ночь на треть.
— Ковалёв, — не выдержал на исходе первых суток Гладышев. — А зачем нам глина? Мы бы из брёвен сложили, оно и быстрее, и стоять будет.
— Из брёвен не годится, — отрезал я.
— А почему не годится?
— Потому что по бревну лезть можно. А по глине нельзя.
Он подумал.
— Дык там же тоже глина, — выговорил он наконец.
— Вот именно, — подтвердил я.
Гладышев поглядел на наш недостроенный обрыв.
— А-а, вон оно что, — произнес он и пошёл за следующей плащ-палаткой, и больше про брёвна не заикался.
***
Строили мы на опушке, за поворотом просеки, где нас не было видно ни с дороги, ни сверху.
Место я выбирал полдня и выбрал не самое удобное, а такое, где склон карьера уже шёл под нужным углом, — оставалось только нарастить и обмазать.
Работа делилась на три.
Одни валили и подтаскивали кругляк — на нём держался весь костяк, и его вкапывали в грунт с наклоном.
Вторые носили глину.
Третьи резали дёрн и укладывали его поверх глины сверху, по гребню, чтоб не осыпалось.
Дёрн резал Гладышев, и резал так, что я минут пять стоял и смотрел.
Он подрезал квадрат лопатой с трёх сторон, поддевал, отгибал и подрезал снизу — одним движением, не глядя, и квадраты у него выходили одинаковые, как кирпичи.
— Гладышев, ты где так научился?
— Дык на кладбище, — обронил он, не разгибаясь.
— Где?
— На кладбище. У нас в деревне я могилы копал, с тринадцати лет. У нас за это платили.
Он поддел очередной квадрат.
— Ты, товарищ старший сержант, не думай, это работа как работа. Оно, знаешь, лучше, чем в колхозе: три рубля и обед.
К вечеру двадцать восьмого костяк стоял.
К утру двадцать девятого его обмазали.
А к обеду двадцать девятого пошёл дождь — первый настоящий осенний дождь, мелкий и обложной, — и наша глина поплыла.
Люди стояли и глядели, как двое суток работы медленно сползают вниз.
— Ковалёв, — обронил Ткаченко. — Ну и чего теперь?
Я поглядел на текущий обрыв.
И вдруг засмеялся.
Смеялся я секунд десять, и на меня глядели с явным беспокойством, потому что смеяться тут было решительно не над чем.
— Товарищ старший сержант, вы это… вы чего?
— Ткаченко, а там первого октября что будет?
Он поглядел на небо.
— Дык то же самое, поди.
— Вот именно, — обронил я. — Так что ничего мы не переделываем. Пусть течёт.
Первый заход мы сделали к вечеру двадцать девятого.
Я к тому времени вырубил в осыпи ступеньку — узкую, кривую, на высоте полутора метров.
— Заход первый, — объявил я. — Четвёрка Ткаченко. Пошли.
Прошли за пятьдесят одну секунду.
Хорошо прошли. Ткаченко первым, подсадил второго, второй наверху принял третьего, всё по порядку, всё как отрабатывали.
Покамест они отдыхали, я эту ступеньку засыпал и вырубил другую — на полметра левее и выше.
— Заход второй, — объявил я.
— Дык мы ж только… — начал кто-то и осёкся, потому что увидел.
— Пошли, не рассуждай.
Прошли за минуту двадцать восемь.
Ткаченко дошёл до осыпи, полез туда, где была ступенька, не нашёл, стал искать глазами, нашёл новую, полез к ней — и потерял на этом тридцать семь секунд.
— Заход третий, — распорядился я, покамест они переводили дух.
Ступенек в этот раз не было вообще.
Прошли за две минуты десять — вчетверо хуже первого раза, на ровном месте, без единого выстрела и без единого немца.
К четвёртому заходу они меня ненавидели.
Я это видел по лицам и по тому, как они перестали переговариваться. Луконин сидел на бревне в стороне и молчал.
Четвёртый заход я сделал подлым.
Ступенька была — та же самая, на прежнем месте. Но осыпь под ней я с ночи подрезал так, что она держала ровно до первого нажима.
Ткаченко полез, ступенька ушла из-под ноги, и он съехал вниз на спине.
Не ушибся. Обиделся.
— Товарищ старший сержант, — не выдержал он, поднимаясь и отряхиваясь. — А так-то за что?
— За то, что там так будет, — отрезал я.
— Да не будет там так! — вскинулся он. — Там берег, а не это!
— Ткаченко, погоди спорить.