Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 23 из 34

— По какому месту?

Севрюк здоровой рукой показал.

— Вон там ложбинка, — показал он. Она единственная, где можно подняться без верёвки, там уклон поменьше.

Я поглядел на ложбинку.

И почувствовал, как у меня внутри становится очень холодно и очень спокойно — так, как бывало на дуге, когда всё сходилось.

— Товарищ капитан, а больше нигде подняться нельзя? — уточнил я.

— Нельзя, — отрезал он. — Там везде сорок пять градусов и глина. Только по ложбинке.

— И вы это увидели сразу?

— Сразу, — Севрюк поморщился. — Она ж как приглашение. Единственное место на весь склон.

Я сел на дно траншеи рядом с ним.

— Товарищ капитан, не ходите туда больше, — попросил я.

Он поглядел на меня.

— Ковалёв, у меня приказ подняться на средний ярус.

— Я знаю.

— И у меня наверху сидит немец, который меня к обеду сбросит в воду, ежели я не поднимусь.

— Знаю, товарищ капитан.

— Так что ты мне предлагаешь?

— Товарищ капитан, а сколько раз вы туда ходили?

— Трижды, — повторил он. — Я же сказал.

— И все три раза по ложбинке?

Севрюк поднял на меня глаза.

И я увидел, как до него доходит.

— Ковалёв, — выговорил он. — Ты хочешь сказать, что она…

— Я хочу сказать, что она у вас единственная. И что это вам не я сказал, а тот, кто её оставил.

Он молчал секунд десять.

— Она там была всегда, — возразил он наконец. — Это же природная ложбина, её вода промыла.

— Промыла вода, — не стал спорить я. — А кто мешал её засыпать?

Севрюк не ответил.

— Товарищ капитан, они тут с весны. У них было полгода. Они этот склон утюжили лопатами вдоль и поперёк. Ежели бы им ложбинка мешала — они бы её за неделю срыли.

Я поглядел вверх.

— Она им не мешала. Она им была нужна.

Севрюк здоровой рукой потёр лицо.

— Двадцать два человека, — уронил он. — Я туда положил двадцать два человека за шесть часов.

— Товарищ капитан…

— Не надо, Ковалёв. Не утешай, — он выпрямился у стенки. — Ты мне лучше скажи, что делать. У меня приказ подняться, у меня половина людей и у меня наверху немец, который к обеду начнёт нас сбрасывать.

Я поглядел на глиняную стену — на сорок метров мокрой рыжей глины с песчаными прослойками, по которой без верёвки не пройти.

Ту самую, которую мы двое суток таскали на плащ-палатках.

— Лезть там, где нельзя, — отозвался я.

Севрюк уставился на меня.

— По склону? В сорок пять градусов, по глине, под огнём?

— Так точно.

— Ковалёв, это невозможно.

— Возможно, товарищ капитан, — возразил я. Мы это трое суток отрабатывали.

Он молчал.

— Кто «мы»?

— Второй взвод третьей роты. И четвёртая рота первого батальона, двенадцать человек. И ещё девяносто два человека из тех, кто ходил на наш обрыв в свободное время.

Севрюк долго на меня смотрел.

— Какой обрыв?

— Мы его в лесу построили, — пояснил я. — Из глины. Четыре с половиной метра.

— Четыре с половиной, — повторил он. — А тут сорок.

— Тут сорок, — согласился я. — Но глина та же самая.

Глава 7

Севрюк дал мне два часа и восемнадцать человек.

Два часа — потому что больше у него не было: по всем расчётам немцы должны были начать сбрасывать нас в реку к полудню, и он это знал, и я это знал, и мы оба про это не говорили.

Восемнадцать человек — потому что больше в батальоне на ходу не оказалось.

Из них девять были из моего бывшего взвода, шестеро — из первой роты, и трое пришли сами, из хозяйственной команды, которых никто не звал и которых Севрюк не стал прогонять.

Я собрал их под обрывом, в мёртвой зоне, где не доставали сверху.

— Слушать сюда, — начал я. — Задача: подняться на средний ярус. Не по ложбине.

— А где ж тогда? — не понял кто-то из первой роты.

Я показал ладонью на глиняную стену за спиной.

Люди поглядели.

И минуты полторы молчали.

— Товарищ старший сержант, — выговорил наконец тот же голос. — Дык там сорок метров.

— Тридцать восемь, — поправил я.

— Дык всё одно. И глина там.

— Глина, верно.

— И под огнём.

— Под огнём не будет, — возразил я. — В этом всё и дело.

Они уставились на меня.

— Соображайте сами, — велел я. — Ложбинка простреливается. Она у них пристреляна, там пулемёт стоит и ждёт, и он ждёт уже полгода. А склон не простреливается.

— А почему не простреливается?

— Потому что с гребня склон под собой не виден. Обрыв в сорок пять градусов — это мёртвая зона на всю высоту. Чтоб по вам стрелять, немцу надо высунуться из траншеи по пояс и глядеть вниз.

Ткаченко приподнялся.

— А он высунется.

— Высунется, — не стал спорить я. — Один раз. И его после этого снимут, потому что мы снизу его увидим раньше.

Я оглядел их.

— Вопрос не в том, будут ли по нам стрелять. Вопрос в том, дойдём ли мы по глине.

— А дойдём? — усомнился Гладышев.

— Не знаю.

Я это сказал честно и, кажется, правильно, потому что после этого они перестали переглядываться.

Готовились сорок минут, и эти сорок минут были, пожалуй, самой странной работой в моей жизни.

Потому что мы готовились к тому, чего никто до нас не делал.

Я в первой жизни лазал по скалам — не всерьёз, а как лазают в отпуске, с инструктором и в кроссовках. И даже того немногого, что оттуда осталось, хватало, чтоб понимать: то, что мы собираемся сделать, в мирное время назвали бы преступной глупостью.

Тридцать восемь метров мокрой глины. Без снаряжения. Восемнадцать человек, из которых лазал разве что Гладышев, и то по крыше.

И при этом альтернативой была ложбина, в которой лежало двадцать два человека.

— Товарищ старший сержант, — окликнул Кузьмин, разбирая верёвку. — А вы такое где-нибудь видали?

— Нигде не видал.

— И не слыхали?

— И не слыхал.

Он помолчал, распутывая узел.

— А чего ж тогда лезем?

Я поглядел на него.

Кузьмин был из тех, кто спрашивает не из страха, а из порядка: ему надо было понимать, во что он ввязывается, и это было правильное свойство.

— Затем, Кузьмин, что оно нигде не написано. Ни у нас, ни у них.

— И чего?

— И того, что немец наверху тоже не читал. Он держит то, что в наставлении названо направлением, доступным для наступающего. А это склон, и в наставлении он назван недоступным.

Кузьмин обдумал.

— Стало быть, мы лезем туда, куда по книжке нельзя.

— Стало быть.

— А ежели книжка права?