Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 23 из 34
— По какому месту?
Севрюк здоровой рукой показал.
— Вон там ложбинка, — показал он. Она единственная, где можно подняться без верёвки, там уклон поменьше.
Я поглядел на ложбинку.
И почувствовал, как у меня внутри становится очень холодно и очень спокойно — так, как бывало на дуге, когда всё сходилось.
— Товарищ капитан, а больше нигде подняться нельзя? — уточнил я.
— Нельзя, — отрезал он. — Там везде сорок пять градусов и глина. Только по ложбинке.
— И вы это увидели сразу?
— Сразу, — Севрюк поморщился. — Она ж как приглашение. Единственное место на весь склон.
Я сел на дно траншеи рядом с ним.
— Товарищ капитан, не ходите туда больше, — попросил я.
Он поглядел на меня.
— Ковалёв, у меня приказ подняться на средний ярус.
— Я знаю.
— И у меня наверху сидит немец, который меня к обеду сбросит в воду, ежели я не поднимусь.
— Знаю, товарищ капитан.
— Так что ты мне предлагаешь?
— Товарищ капитан, а сколько раз вы туда ходили?
— Трижды, — повторил он. — Я же сказал.
— И все три раза по ложбинке?
Севрюк поднял на меня глаза.
И я увидел, как до него доходит.
— Ковалёв, — выговорил он. — Ты хочешь сказать, что она…
— Я хочу сказать, что она у вас единственная. И что это вам не я сказал, а тот, кто её оставил.
Он молчал секунд десять.
— Она там была всегда, — возразил он наконец. — Это же природная ложбина, её вода промыла.
— Промыла вода, — не стал спорить я. — А кто мешал её засыпать?
Севрюк не ответил.
— Товарищ капитан, они тут с весны. У них было полгода. Они этот склон утюжили лопатами вдоль и поперёк. Ежели бы им ложбинка мешала — они бы её за неделю срыли.
Я поглядел вверх.
— Она им не мешала. Она им была нужна.
Севрюк здоровой рукой потёр лицо.
— Двадцать два человека, — уронил он. — Я туда положил двадцать два человека за шесть часов.
— Товарищ капитан…
— Не надо, Ковалёв. Не утешай, — он выпрямился у стенки. — Ты мне лучше скажи, что делать. У меня приказ подняться, у меня половина людей и у меня наверху немец, который к обеду начнёт нас сбрасывать.
Я поглядел на глиняную стену — на сорок метров мокрой рыжей глины с песчаными прослойками, по которой без верёвки не пройти.
Ту самую, которую мы двое суток таскали на плащ-палатках.
— Лезть там, где нельзя, — отозвался я.
Севрюк уставился на меня.
— По склону? В сорок пять градусов, по глине, под огнём?
— Так точно.
— Ковалёв, это невозможно.
— Возможно, товарищ капитан, — возразил я. Мы это трое суток отрабатывали.
Он молчал.
— Кто «мы»?
— Второй взвод третьей роты. И четвёртая рота первого батальона, двенадцать человек. И ещё девяносто два человека из тех, кто ходил на наш обрыв в свободное время.
Севрюк долго на меня смотрел.
— Какой обрыв?
— Мы его в лесу построили, — пояснил я. — Из глины. Четыре с половиной метра.
— Четыре с половиной, — повторил он. — А тут сорок.
— Тут сорок, — согласился я. — Но глина та же самая.
Глава 7
Севрюк дал мне два часа и восемнадцать человек.
Два часа — потому что больше у него не было: по всем расчётам немцы должны были начать сбрасывать нас в реку к полудню, и он это знал, и я это знал, и мы оба про это не говорили.
Восемнадцать человек — потому что больше в батальоне на ходу не оказалось.
Из них девять были из моего бывшего взвода, шестеро — из первой роты, и трое пришли сами, из хозяйственной команды, которых никто не звал и которых Севрюк не стал прогонять.
Я собрал их под обрывом, в мёртвой зоне, где не доставали сверху.
— Слушать сюда, — начал я. — Задача: подняться на средний ярус. Не по ложбине.
— А где ж тогда? — не понял кто-то из первой роты.
Я показал ладонью на глиняную стену за спиной.
Люди поглядели.
И минуты полторы молчали.
— Товарищ старший сержант, — выговорил наконец тот же голос. — Дык там сорок метров.
— Тридцать восемь, — поправил я.
— Дык всё одно. И глина там.
— Глина, верно.
— И под огнём.
— Под огнём не будет, — возразил я. — В этом всё и дело.
Они уставились на меня.
— Соображайте сами, — велел я. — Ложбинка простреливается. Она у них пристреляна, там пулемёт стоит и ждёт, и он ждёт уже полгода. А склон не простреливается.
— А почему не простреливается?
— Потому что с гребня склон под собой не виден. Обрыв в сорок пять градусов — это мёртвая зона на всю высоту. Чтоб по вам стрелять, немцу надо высунуться из траншеи по пояс и глядеть вниз.
Ткаченко приподнялся.
— А он высунется.
— Высунется, — не стал спорить я. — Один раз. И его после этого снимут, потому что мы снизу его увидим раньше.
Я оглядел их.
— Вопрос не в том, будут ли по нам стрелять. Вопрос в том, дойдём ли мы по глине.
— А дойдём? — усомнился Гладышев.
— Не знаю.
Я это сказал честно и, кажется, правильно, потому что после этого они перестали переглядываться.
Готовились сорок минут, и эти сорок минут были, пожалуй, самой странной работой в моей жизни.
Потому что мы готовились к тому, чего никто до нас не делал.
Я в первой жизни лазал по скалам — не всерьёз, а как лазают в отпуске, с инструктором и в кроссовках. И даже того немногого, что оттуда осталось, хватало, чтоб понимать: то, что мы собираемся сделать, в мирное время назвали бы преступной глупостью.
Тридцать восемь метров мокрой глины. Без снаряжения. Восемнадцать человек, из которых лазал разве что Гладышев, и то по крыше.
И при этом альтернативой была ложбина, в которой лежало двадцать два человека.
— Товарищ старший сержант, — окликнул Кузьмин, разбирая верёвку. — А вы такое где-нибудь видали?
— Нигде не видал.
— И не слыхали?
— И не слыхал.
Он помолчал, распутывая узел.
— А чего ж тогда лезем?
Я поглядел на него.
Кузьмин был из тех, кто спрашивает не из страха, а из порядка: ему надо было понимать, во что он ввязывается, и это было правильное свойство.
— Затем, Кузьмин, что оно нигде не написано. Ни у нас, ни у них.
— И чего?
— И того, что немец наверху тоже не читал. Он держит то, что в наставлении названо направлением, доступным для наступающего. А это склон, и в наставлении он назван недоступным.
Кузьмин обдумал.
— Стало быть, мы лезем туда, куда по книжке нельзя.
— Стало быть.
— А ежели книжка права?