Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 24 из 34
— Тогда мы съедем, — обронил я. — И вернёмся, и будем думать дальше. Оно, Кузьмин, не как в ложбине: со склона можно съехать и остаться живым.
Вот это, кажется, и убедило их окончательно.
Потому что до того они думали, что я предлагаю им новый способ погибнуть. А тут выяснилось, что я предлагаю способ попробовать.
Первое, что я сделал, — послал двоих вдоль уреза искать верёвку.
Верёвка на плацдарме была на вес золота: всё, что привезли, ушло на переправу, а из тех восьми лодок, что дошли, шнур сохранился на трёх.
Собрали сто двадцать метров, из них половину — обрывками по десять-пятнадцать.
Обрывки я велел связывать.
— Товарищ старший сержант, а на узлах-то оно держать не будет, — засомневался Кузьмин.
— Будет, — заверил я, — ежели вязать правильно.
— А правильно как?
Я показал.
И вот тут я в первый раз за трое суток порадовался тому, что за лето перечитал у Прохорова в тетради всё, что он туда переписывал, включая раздел про такелаж, который туда попал случайно и который я тогда читал от скуки.
Второе — колья.
Их не было, и брать их было негде: на плацдарме росли три куста, и все три были ободраны в первую ночь.
Взяли то, что нашлось: обломки вёсел, немецкие лопаты из траншеи, четыре кола от их же проволочного заграждения, вырубленные из нижнего яруса.
Вышло девятнадцать штук.
Третье — я обошёл склон по низу и выбрал место.
Это заняло полчаса, и это было главное, что я сделал в тот день.
Склон шёл не ровной стеной. Он шёл волной: где-то круче, где-то положе, и через каждые десять-пятнадцать метров попадались уступчики — крохотные, в ладонь, там, где глина легла на песчаную прослойку и та её удержала.
По этим прослойкам он и читался.
Песок в глине идёт горизонтальными слоями, и на срезе они видны как более светлые полосы. Там, где полоса выходит наружу, глина над ней держится, а под ней — течёт.
Значит, идти надо от полосы к полосе.
Не по прямой, а зигзагом, от одного песчаного уступа к другому, и на каждом — бить кол и крепить верёвку.
Я нашёл семь таких уступов.
Семь на тридцать восемь метров, и расстояния между ними были неровные: от четырёх метров до девяти.
Девять метров без опоры — это много.
— Товарищ старший сержант.
Ткаченко подошёл и стал рядом, разглядывая склон.
— Чего тебе, Ткаченко?
— Вон там, на середине. Видите, тёмное пятно?
Я поглядел.
Метрах в двадцати вверх по склону было пятно — тёмнее остальной глины, размером с телегу.
— Вижу пятно.
— Это чего такое?
— Там вода идёт. Родничок или просто выклинивание.
— И как оно?
— Плохо дело, — уронил я. — По мокрому не пройдём, оно поедет.
Ткаченко подумал.
— А обойти?
— Обойдём, — прикинул я. — Только обходить придётся вправо, а вправо — это ближе к ложбине.
— Насколько ближе?
Я прикинул.
— Метров на двадцать.
Мы поглядели друг на друга.
Двадцать метров ближе к ложбине означало, что верхняя часть подъёма выходит в зону, которую немец с гребня всё-таки видит.
— Товарищ старший сержант, — произнес Ткаченко. — А может, по мокрому попробовать? Ну хоть один человек.
— Не полезем, — отрезал я.
— Дык вы ж сами говорили: лезть там, где нельзя.
Я повернулся к нему.
И понял, что он поймал меня на слове, и поймал совершенно справедливо.
— Ткаченко, слушай сюда.
— Слушаю.
— Я говорил: лезть там, где нельзя по мнению немца. А не там, где нельзя по физике.
Он потоптался.
— Дык а как отличить-то?
Вот на этот вопрос я потом отвечал себе полтора года и, кажется, так до конца и не ответил.
— По цене, — подытожил я. — Ежели нельзя, потому что кто-то так решил, — там можно и надо. А ежели нельзя, потому что оно поедет, — там нельзя.
Пошли в девять сорок.
Первым шёл я.
Не из храбрости и не потому, что командир. Потому что я один знал, куда смотреть.
Я шёл с двумя кольями за поясом, с молотком и с концом верёвки, привязанным к поясу же, — и второй конец держали внизу четверо.
Первые четыре метра дались легко.
Там был почти песок, и он держал, и я прошёл их в три приёма, ставя ногу носком и сразу перенося вес — точно так, как учил всех на нашем обрыве.
На первом уступе я вбил кол.
Кол вошёл на две трети и дальше не пошёл — упёрся во что-то плотное.
Я на нём повис всем весом, подёргал, попрыгал. Держал.
— Есть первый! — окликнул я вниз. — Первый есть! Второй пошёл!
Вторым шёл Ткаченко.
Он поднялся ко мне за две минуты, и по тому, как он шёл, я понял, что трое суток на глине не пропали даром: он ни разу не встал на всю ступню и ни разу не попробовал схватиться рукой за глину.
Дальше пошло медленнее.
Второй участок был шесть метров и круче. Я лез на четвереньках, вбивая нож перед собой и подтягиваясь, и один раз поехал — сантиметров на сорок, — и меня удержала верёвка, которую снизу выбрали в две руки.
На втором уступе я вбил второй кол.
— Есть второй!
К одиннадцати мы были на двадцати двух метрах.
Половина.
И вот тут началось то, чего я не предусмотрел.
Пошёл дождь.
Не сильный — морось, та самая, что шла второй день. Но на глине хватило и её.
Склон под руками стал меняться на глазах. То, что десять минут назад держало, начало ползти. Уступы, на которых мы стояли, из плотных превратились в кашу.
— Ковалёв! — заорал снизу Кузьмин. — Ковалёв, тут поехало!
— Держи верёвку! — заорал я вниз.
— Держу! Она у меня из кола вылазит!
Я поглядел вниз.
Второй кол, вбитый мною сорок минут назад в плотную глину, теперь торчал из размякшего склона и медленно, на глазах, вываливался.
На нём висело три человека.
Дальше было секунд двадцать, за которые я принял три решения, и все три оказались правильными, и я до сих пор не знаю почему.
— Всем встать на носки! — скомандовал я. — Не садиться! Вес на носок!
Это было первое.
Человек, который чувствует, что едет, инстинктивно садится — переносит вес на пятки и на зад, чтоб ниже. А на глине это худшее, что можно сделать: пятка режет размякший слой и уходит.
Внизу перестали ёрзать.
— Ткаченко! Бей кол выше! Где сухо!
Это было второе.
Он полез на два метра выше, туда, где склон прикрывал нависающий козырёк и куда дождь не доставал, и вбил там свой кол, и вбил хорошо.
— Есть, вбил!
— Перецепляй верёвку! По одному!
Это было третье.
Они перецепились за минуту сорок, все восемнадцать, ни разу не столкнувшись, и я в тот момент понял, ради чего мы двое суток таскали глину на плащ-палатках.
Не ради того, чтобы научиться лазать.
Ради того, чтобы, когда поедет, никто не сел.
К половине первого мы вышли на пятый уступ.