Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 24 из 34

— Тогда мы съедем, — обронил я. — И вернёмся, и будем думать дальше. Оно, Кузьмин, не как в ложбине: со склона можно съехать и остаться живым.

Вот это, кажется, и убедило их окончательно.

Потому что до того они думали, что я предлагаю им новый способ погибнуть. А тут выяснилось, что я предлагаю способ попробовать.

Первое, что я сделал, — послал двоих вдоль уреза искать верёвку.

Верёвка на плацдарме была на вес золота: всё, что привезли, ушло на переправу, а из тех восьми лодок, что дошли, шнур сохранился на трёх.

Собрали сто двадцать метров, из них половину — обрывками по десять-пятнадцать.

Обрывки я велел связывать.

— Товарищ старший сержант, а на узлах-то оно держать не будет, — засомневался Кузьмин.

— Будет, — заверил я, — ежели вязать правильно.

— А правильно как?

Я показал.

И вот тут я в первый раз за трое суток порадовался тому, что за лето перечитал у Прохорова в тетради всё, что он туда переписывал, включая раздел про такелаж, который туда попал случайно и который я тогда читал от скуки.

Второе — колья.

Их не было, и брать их было негде: на плацдарме росли три куста, и все три были ободраны в первую ночь.

Взяли то, что нашлось: обломки вёсел, немецкие лопаты из траншеи, четыре кола от их же проволочного заграждения, вырубленные из нижнего яруса.

Вышло девятнадцать штук.

Третье — я обошёл склон по низу и выбрал место.

Это заняло полчаса, и это было главное, что я сделал в тот день.

Склон шёл не ровной стеной. Он шёл волной: где-то круче, где-то положе, и через каждые десять-пятнадцать метров попадались уступчики — крохотные, в ладонь, там, где глина легла на песчаную прослойку и та её удержала.

По этим прослойкам он и читался.

Песок в глине идёт горизонтальными слоями, и на срезе они видны как более светлые полосы. Там, где полоса выходит наружу, глина над ней держится, а под ней — течёт.

Значит, идти надо от полосы к полосе.

Не по прямой, а зигзагом, от одного песчаного уступа к другому, и на каждом — бить кол и крепить верёвку.

Я нашёл семь таких уступов.

Семь на тридцать восемь метров, и расстояния между ними были неровные: от четырёх метров до девяти.

Девять метров без опоры — это много.

— Товарищ старший сержант.

Ткаченко подошёл и стал рядом, разглядывая склон.

— Чего тебе, Ткаченко?

— Вон там, на середине. Видите, тёмное пятно?

Я поглядел.

Метрах в двадцати вверх по склону было пятно — тёмнее остальной глины, размером с телегу.

— Вижу пятно.

— Это чего такое?

— Там вода идёт. Родничок или просто выклинивание.

— И как оно?

— Плохо дело, — уронил я. — По мокрому не пройдём, оно поедет.

Ткаченко подумал.

— А обойти?

— Обойдём, — прикинул я. — Только обходить придётся вправо, а вправо — это ближе к ложбине.

— Насколько ближе?

Я прикинул.

— Метров на двадцать.

Мы поглядели друг на друга.

Двадцать метров ближе к ложбине означало, что верхняя часть подъёма выходит в зону, которую немец с гребня всё-таки видит.

— Товарищ старший сержант, — произнес Ткаченко. — А может, по мокрому попробовать? Ну хоть один человек.

— Не полезем, — отрезал я.

— Дык вы ж сами говорили: лезть там, где нельзя.

Я повернулся к нему.

И понял, что он поймал меня на слове, и поймал совершенно справедливо.

— Ткаченко, слушай сюда.

— Слушаю.

— Я говорил: лезть там, где нельзя по мнению немца. А не там, где нельзя по физике.

Он потоптался.

— Дык а как отличить-то?

Вот на этот вопрос я потом отвечал себе полтора года и, кажется, так до конца и не ответил.

— По цене, — подытожил я. — Ежели нельзя, потому что кто-то так решил, — там можно и надо. А ежели нельзя, потому что оно поедет, — там нельзя.

Пошли в девять сорок.

Первым шёл я.

Не из храбрости и не потому, что командир. Потому что я один знал, куда смотреть.

Я шёл с двумя кольями за поясом, с молотком и с концом верёвки, привязанным к поясу же, — и второй конец держали внизу четверо.

Первые четыре метра дались легко.

Там был почти песок, и он держал, и я прошёл их в три приёма, ставя ногу носком и сразу перенося вес — точно так, как учил всех на нашем обрыве.

На первом уступе я вбил кол.

Кол вошёл на две трети и дальше не пошёл — упёрся во что-то плотное.

Я на нём повис всем весом, подёргал, попрыгал. Держал.

— Есть первый! — окликнул я вниз. — Первый есть! Второй пошёл!

Вторым шёл Ткаченко.

Он поднялся ко мне за две минуты, и по тому, как он шёл, я понял, что трое суток на глине не пропали даром: он ни разу не встал на всю ступню и ни разу не попробовал схватиться рукой за глину.

Дальше пошло медленнее.

Второй участок был шесть метров и круче. Я лез на четвереньках, вбивая нож перед собой и подтягиваясь, и один раз поехал — сантиметров на сорок, — и меня удержала верёвка, которую снизу выбрали в две руки.

На втором уступе я вбил второй кол.

— Есть второй!

К одиннадцати мы были на двадцати двух метрах.

Половина.

И вот тут началось то, чего я не предусмотрел.

Пошёл дождь.

Не сильный — морось, та самая, что шла второй день. Но на глине хватило и её.

Склон под руками стал меняться на глазах. То, что десять минут назад держало, начало ползти. Уступы, на которых мы стояли, из плотных превратились в кашу.

— Ковалёв! — заорал снизу Кузьмин. — Ковалёв, тут поехало!

— Держи верёвку! — заорал я вниз.

— Держу! Она у меня из кола вылазит!

Я поглядел вниз.

Второй кол, вбитый мною сорок минут назад в плотную глину, теперь торчал из размякшего склона и медленно, на глазах, вываливался.

На нём висело три человека.

Дальше было секунд двадцать, за которые я принял три решения, и все три оказались правильными, и я до сих пор не знаю почему.

— Всем встать на носки! — скомандовал я. — Не садиться! Вес на носок!

Это было первое.

Человек, который чувствует, что едет, инстинктивно садится — переносит вес на пятки и на зад, чтоб ниже. А на глине это худшее, что можно сделать: пятка режет размякший слой и уходит.

Внизу перестали ёрзать.

— Ткаченко! Бей кол выше! Где сухо!

Это было второе.

Он полез на два метра выше, туда, где склон прикрывал нависающий козырёк и куда дождь не доставал, и вбил там свой кол, и вбил хорошо.

— Есть, вбил!

— Перецепляй верёвку! По одному!

Это было третье.

Они перецепились за минуту сорок, все восемнадцать, ни разу не столкнувшись, и я в тот момент понял, ради чего мы двое суток таскали глину на плащ-палатках.

Не ради того, чтобы научиться лазать.

Ради того, чтобы, когда поедет, никто не сел.

К половине первого мы вышли на пятый уступ.