Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 25 из 34
Тридцать метров. Оставалось восемь.
И тут нас увидели.
Сперва наверху, над самым гребнем, показалась голова — на секунду, не больше. Потом исчезла.
— Видели его? — прошипел Ткаченко.
— Видел. И он нас тоже.
Я поглядел вверх, на оставшиеся восемь метров.
Восемь метров — это минуты четыре при такой глине. А им, чтоб перебросить сюда пулемёт из ложбины, нужно минут пять.
— Ткаченко, слушай.
— Слушаю вас.
— Скажи вниз: пусть трое остаются на пятом и держат верёвку. Остальные наверх, за мной, в темпе. Не по одному, а сразу все.
— Дык мы ж друг на друга поедем!
— Поедем. Зато дойдём.
Мы прошли эти восемь метров за три минуты сорок.
Дважды на меня съезжали сзади. Один раз я съехал сам и повис на верёвке, и меня втащили за шиворот.
За полтора метра до верха я упёрся в проволоку.
Один ряд, на низких кольях, натянутый по самому краю обрыва.
Она была старая и ржавая, и это было хорошо, потому что старая ржавая проволока режется ножницами, а ножницы у меня были.
Я разрезал её в трёх местах, и мы вылезли.
Я вылез первым и первое, что увидел, была немецкая траншея в четырёх метрах.
Пустая.
Она была пустая по всей длине, насколько её было видно, — и лежали в ней две пустые пулемётные ленты, окурки и брошенная каска.
Они ушли отсюда.
Они держали ложбину, вот в чём было дело. Они полгода готовили ложбину, они шесть часов расстреливали в ней людей Севрюка, и они держали там всё, что у них было на этом участке.
А сюда, на средний ярус, они посадили одного наблюдателя.
Того самого, чья голова показалась над гребнем.
Он оказался мальчишкой лет девятнадцати и он один сидел в двухстах метрах траншеи.
Он не стрелял.
Он мог — у него была винтовка, и он мог с двухсот метров положить нас всех по очереди, покамест мы висели на верёвке.
Он этого не сделал.
Его взяли живым, и он сидел на дне траншеи, и его трясло, и он всё время повторял одно и то же слово, которого никто из нас не понимал.
Потом пришёл человек, знавший немецкий, и перевёл.
Он повторял: «Один. Я один».
Наблюдателя привели ко мне через десять минут.
Его вели двое, и вели неловко: он не сопротивлялся, но и не шёл — переставлял ноги, куда толкали, и всё время оглядывался на свою траншею, будто там осталось что-то важное.
Ткаченко подтолкнул его в спину, и он сел на дно.
— Товарищ старший сержант, чего с ним делать? — не понял он.
Я поглядел на пленного.
Ему было лет девятнадцать. Худой, с длинной шеей, в шинели не по росту, с обгрызенными ногтями — я это заметил, потому что он всё время держал руки перед собой.
— Ничего покамест, — отмахнулся я. — Пусть сидит.
— Дык он лопочет чего-то, — заметил Ткаченко.
Он и правда лопотал — одно и то же, вполголоса, не поднимая головы.
— Кузьмин, ты в школе немецкий учил?
— Учил, — поморщился Кузьмин и сплюнул. — Только у нас училка сама его плохо знала. Я «Ганс унд Гретхен» помню, и всё.
Через полчаса нашёлся человек из первой роты, знавший язык по-настоящему: до войны он работал в леспромхозе приёмщиком и имел дело с немецкими станками.
Он присел перед пленным и послушал.
— Он говорит: один. Я один, — перевёл он.
— В смысле, что он тут один остался? — уточнил я.
— В смысле, — приёмщик подумал. — В смысле, что его тут одного оставили.
Он спросил ещё что-то.
Пленный поднял голову и заговорил быстро, и в этой скороговорке я разобрал только два слова — «Kompanie» и «Nacht», — и оба потом переводчик подтвердил.
— Ихняя рота ушла в ночь, — перевёл он. Вся. На левый фланг, в ложбину, потому что там третьи сутки лезут. А его оставили на двести метров: наблюдать и докладывать.
— Один на двести метров?
— Один-единственный.
Я поглядел на мальчишку в шинели не по росту.
— Спроси у него, почему он не стрелял, — попросил я.
Переводчик спросил.
Пленный ответил длинно, и по лицу переводчика я понял, что ответ ему не нравится.
— Ну и чего он?
— Он говорит, что стрелял бы, если б их было двое, — перевёл приёмщик.
— Не понял я его.
— Я тоже сперва не понял, — приёмщик поскрёб щетину. — Он говорит: один человек с винтовкой на двести метров — это не оборона, это мишень. Он бы снял двоих, а потом его бы нашли по вспышкам и накрыли.
Он поглядел на меня.
— А так он сидел, глядел и передавал по телефону. Это, говорит, его задача была.
— Он передал про нас наверх? — уточнил я.
Переводчик спросил.
— Передал, — подтвердил он. — В двенадцать сорок. Сказал: русские лезут по стене левее ложбины, прошу огня.
— И что ему ответили? — не отставал я.
Приёмщик выслушал ответ и вдруг усмехнулся — коротко и невесело.
— Ему ответили, что этого не может быть.
Я сел на дно траншеи.
Потому что тут всё сходилось окончательно.
Он передал точно и вовремя. Он сделал свою работу как положено, и человек на том конце провода тоже сделал свою как положено: он взял карту, посмотрел на отметку крутизны и ответил, что по стене в сорок пять градусов не лезут.
И это было правдой.
По стене в сорок пять градусов действительно не лезут. Так написано во всех наставлениях, и в наших тоже.
— Ткаченко, послушай сюда.
— Слушаю вас.
— Он нас видел с двенадцати сорока.
— Дык это ж двадцать минут!
— Двадцать минут, — не стал смягчать я. — Мы двадцать минут висели на верёвке, а он сидел и глядел.
Ткаченко поглядел на пленного.
— И не стрельнул.
— Не стрельнул.
— Дык он же мог нас всех, — не унимался Ткаченко. Мы ж как мухи на стенке.
— Мог, — не стал спорить я. — Только его бы за это положили.
Ткаченко долго молчал.
— Товарищ старший сержант, — выговорил он наконец. — А это как называется-то?
— Никак не называется. Это называется, что человек посчитал.
Средний ярус мы взяли в час дня.
Двести метров траншеи, пустой немецкой траншеи полного профиля, с плетнёвыми стенками и с нишами, где было сухо.
Из восемнадцати человек не потеряли никого.
Ни одного.
Двое ушиблись, у одного было растяжение, у Кузьмина верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса.
И всё.
Я сидел на дне этой траншеи, привалившись к плетню, и не мог поверить, и рядом со мной сидели семнадцать человек и тоже не могли.
— Товарищ старший сержант, — обронил Гладышев. — А чего ж они тут никого не посадили?
— Некого сажать, — отозвался Ткаченко вместо меня. — У них тут на весь берег, поди, рота.
— Дык они ж полгода копали!
— Копали полгода, а сидит рота, — Ткаченко стянул сапог и вылил из него воду. — Оно, знаешь, завсегда так: понастроят на дивизию, а держат взводом.
Я слушал их и думал совсем о другом.
Я думал о том, что человек, который выбирал место для этой обороны, всё сделал правильно.