Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 25 из 34

Тридцать метров. Оставалось восемь.

И тут нас увидели.

Сперва наверху, над самым гребнем, показалась голова — на секунду, не больше. Потом исчезла.

— Видели его? — прошипел Ткаченко.

— Видел. И он нас тоже.

Я поглядел вверх, на оставшиеся восемь метров.

Восемь метров — это минуты четыре при такой глине. А им, чтоб перебросить сюда пулемёт из ложбины, нужно минут пять.

— Ткаченко, слушай.

— Слушаю вас.

— Скажи вниз: пусть трое остаются на пятом и держат верёвку. Остальные наверх, за мной, в темпе. Не по одному, а сразу все.

— Дык мы ж друг на друга поедем!

— Поедем. Зато дойдём.

Мы прошли эти восемь метров за три минуты сорок.

Дважды на меня съезжали сзади. Один раз я съехал сам и повис на верёвке, и меня втащили за шиворот.

За полтора метра до верха я упёрся в проволоку.

Один ряд, на низких кольях, натянутый по самому краю обрыва.

Она была старая и ржавая, и это было хорошо, потому что старая ржавая проволока режется ножницами, а ножницы у меня были.

Я разрезал её в трёх местах, и мы вылезли.

Я вылез первым и первое, что увидел, была немецкая траншея в четырёх метрах.

Пустая.

Она была пустая по всей длине, насколько её было видно, — и лежали в ней две пустые пулемётные ленты, окурки и брошенная каска.

Они ушли отсюда.

Они держали ложбину, вот в чём было дело. Они полгода готовили ложбину, они шесть часов расстреливали в ней людей Севрюка, и они держали там всё, что у них было на этом участке.

А сюда, на средний ярус, они посадили одного наблюдателя.

Того самого, чья голова показалась над гребнем.

Он оказался мальчишкой лет девятнадцати и он один сидел в двухстах метрах траншеи.

Он не стрелял.

Он мог — у него была винтовка, и он мог с двухсот метров положить нас всех по очереди, покамест мы висели на верёвке.

Он этого не сделал.

Его взяли живым, и он сидел на дне траншеи, и его трясло, и он всё время повторял одно и то же слово, которого никто из нас не понимал.

Потом пришёл человек, знавший немецкий, и перевёл.

Он повторял: «Один. Я один».

Наблюдателя привели ко мне через десять минут.

Его вели двое, и вели неловко: он не сопротивлялся, но и не шёл — переставлял ноги, куда толкали, и всё время оглядывался на свою траншею, будто там осталось что-то важное.

Ткаченко подтолкнул его в спину, и он сел на дно.

— Товарищ старший сержант, чего с ним делать? — не понял он.

Я поглядел на пленного.

Ему было лет девятнадцать. Худой, с длинной шеей, в шинели не по росту, с обгрызенными ногтями — я это заметил, потому что он всё время держал руки перед собой.

— Ничего покамест, — отмахнулся я. — Пусть сидит.

— Дык он лопочет чего-то, — заметил Ткаченко.

Он и правда лопотал — одно и то же, вполголоса, не поднимая головы.

— Кузьмин, ты в школе немецкий учил?

— Учил, — поморщился Кузьмин и сплюнул. — Только у нас училка сама его плохо знала. Я «Ганс унд Гретхен» помню, и всё.

Через полчаса нашёлся человек из первой роты, знавший язык по-настоящему: до войны он работал в леспромхозе приёмщиком и имел дело с немецкими станками.

Он присел перед пленным и послушал.

— Он говорит: один. Я один, — перевёл он.

— В смысле, что он тут один остался? — уточнил я.

— В смысле, — приёмщик подумал. — В смысле, что его тут одного оставили.

Он спросил ещё что-то.

Пленный поднял голову и заговорил быстро, и в этой скороговорке я разобрал только два слова — «Kompanie» и «Nacht», — и оба потом переводчик подтвердил.

— Ихняя рота ушла в ночь, — перевёл он. Вся. На левый фланг, в ложбину, потому что там третьи сутки лезут. А его оставили на двести метров: наблюдать и докладывать.

— Один на двести метров?

— Один-единственный.

Я поглядел на мальчишку в шинели не по росту.

— Спроси у него, почему он не стрелял, — попросил я.

Переводчик спросил.

Пленный ответил длинно, и по лицу переводчика я понял, что ответ ему не нравится.

— Ну и чего он?

— Он говорит, что стрелял бы, если б их было двое, — перевёл приёмщик.

— Не понял я его.

— Я тоже сперва не понял, — приёмщик поскрёб щетину. — Он говорит: один человек с винтовкой на двести метров — это не оборона, это мишень. Он бы снял двоих, а потом его бы нашли по вспышкам и накрыли.

Он поглядел на меня.

— А так он сидел, глядел и передавал по телефону. Это, говорит, его задача была.

— Он передал про нас наверх? — уточнил я.

Переводчик спросил.

— Передал, — подтвердил он. — В двенадцать сорок. Сказал: русские лезут по стене левее ложбины, прошу огня.

— И что ему ответили? — не отставал я.

Приёмщик выслушал ответ и вдруг усмехнулся — коротко и невесело.

— Ему ответили, что этого не может быть.

Я сел на дно траншеи.

Потому что тут всё сходилось окончательно.

Он передал точно и вовремя. Он сделал свою работу как положено, и человек на том конце провода тоже сделал свою как положено: он взял карту, посмотрел на отметку крутизны и ответил, что по стене в сорок пять градусов не лезут.

И это было правдой.

По стене в сорок пять градусов действительно не лезут. Так написано во всех наставлениях, и в наших тоже.

— Ткаченко, послушай сюда.

— Слушаю вас.

— Он нас видел с двенадцати сорока.

— Дык это ж двадцать минут!

— Двадцать минут, — не стал смягчать я. — Мы двадцать минут висели на верёвке, а он сидел и глядел.

Ткаченко поглядел на пленного.

— И не стрельнул.

— Не стрельнул.

— Дык он же мог нас всех, — не унимался Ткаченко. Мы ж как мухи на стенке.

— Мог, — не стал спорить я. — Только его бы за это положили.

Ткаченко долго молчал.

— Товарищ старший сержант, — выговорил он наконец. — А это как называется-то?

— Никак не называется. Это называется, что человек посчитал.

Средний ярус мы взяли в час дня.

Двести метров траншеи, пустой немецкой траншеи полного профиля, с плетнёвыми стенками и с нишами, где было сухо.

Из восемнадцати человек не потеряли никого.

Ни одного.

Двое ушиблись, у одного было растяжение, у Кузьмина верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса.

И всё.

Я сидел на дне этой траншеи, привалившись к плетню, и не мог поверить, и рядом со мной сидели семнадцать человек и тоже не могли.

— Товарищ старший сержант, — обронил Гладышев. — А чего ж они тут никого не посадили?

— Некого сажать, — отозвался Ткаченко вместо меня. — У них тут на весь берег, поди, рота.

— Дык они ж полгода копали!

— Копали полгода, а сидит рота, — Ткаченко стянул сапог и вылил из него воду. — Оно, знаешь, завсегда так: понастроят на дивизию, а держат взводом.

Я слушал их и думал совсем о другом.

Я думал о том, что человек, который выбирал место для этой обороны, всё сделал правильно.