Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 26 из 34
Он сделал единственный удобный подъём и превратил его в ловушку. Он оставил склон непроходимым, потому что склон и правда непроходим — по всем расчётам, по всякой военной науке и по здравому смыслу.
Он был прав.
Мы прошли по нему только потому, что двое суток таскали глину на плащ-палатках в лесу под Карачевом.
И потому, что дождь пошёл не в ту минуту, когда мог нас убить, а на двадцать минут раньше — когда мы ещё были на половине и когда у нас ещё было куда бить колья.
Первое, что мы сделали наверху, — развернули пулемёт.
Не свой — ихний. Он стоял в третьей ячейке от края, снятый со станка, и рядом лежали две коробки с лентами, и его бросили, потому что уносили в ложбину другое.
Ткаченко возился с ним минут двадцать и заставил работать.
— Ты и с ихним управляешься? — удивился я.
— Дык у меня отец на МТС работал, — он щёлкнул затвором и прислушался. — Я с тринадцати лет в железе копаюсь. Оно, товарищ старший сержант, всё железо одинаковое, только надписи разные.
Второе — мы разобрали, куда смотреть.
Отсюда, с тридцати восьми метров, было видно всё, чего не было видно снизу.
Ложбина открывалась сбоку и целиком, и я наконец увидел то, о чём три часа только догадывался.
Она была не просто пристреляна.
Она была обстроена.
По обеим её сторонам, на середине высоты, были вырублены две площадки — небольшие, метра по два, — и с этих площадок ложбина простреливалась вдоль, перекрёстно, с двух сторон.
Снизу их не увидишь никак: они закрыты собственным козырьком.
— Гладышев, гляди сюда, — позвал я.
Он подошёл и стал глядеть.
— Видишь площадки? — уточнил я.
— Вижу две, — отозвался он. — Слева и справа.
— Вот из-за них двадцать два человека и легли.
Гладышев долго смотрел.
— Товарищ старший сержант, а их кто выдалбливал? Глина ж.
— В том и дело, что глина. Их не выдолбишь за ночь, их надо крепить.
— Дык это работы недели на две.
— На две, — подтвердил я. — И это ещё не всё.
Я показал ему вниз, на дно ложбины.
Там, метрах в пятнадцати от нижнего входа, поперёк лежала жердь.
Обыкновенная жердь, притопленная в глину, вросшая, заросшая по краям травой. Снизу её вообще не видно, а сверху видно отлично.
— А это у них чего? — не понял он.
— А это, я думаю, отметка. По ней они пристреливались.
Гладышев поглядел на жердь, потом на площадки, потом на меня.
— Товарищ старший сержант, — выговорил он. — Это ж выходит, что они там всё лето сидели и готовились.
— Всё лето.
— И ждали, что мы попрёмся именно туда.
— И ждали.
Он помолчал.
— А мы и попёрлись, — заключил он.
***
Севрюк поднялся к нам в два часа.
Поднялся по нашей же верёвке, одной рукой, что при его ранении вообще не должно было получиться.
Он вылез, сел на бруствер и минуты две молчал, разглядывая пустую траншею.
— Сколько потеряли людей?
— Никого, товарищ капитан, — доложил я.
Он повернул голову.
— Как это никого?
— Так. Восемнадцать вышли, восемнадцать наверху.
Севрюк долго на меня смотрел.
Потом отвернулся и стал глядеть на реку — с тридцати восьми метров её было видно всю, от берега до берега, широкую, серую, в дожде.
— Я туда двадцать два человека положил, — обронил он. — А ты восемнадцать поднял по стене, и ни одного.
— Товарищ капитан…
— Не надо, — он поднял здоровую руку. — Я не про то. Я не себя жалею.
Он помолчал.
— Я про то, что мы туда ходили трижды. И на третий раз я уже знал, что там ждут. Я это понял после второго.
— И почему пошли?
— А потому, что другого места не было, — обронил Севрюк. — И потому, что приказ.
Он поглядел на меня.
— Ковалёв, ты вот скажи. Ты когда сюда пришёл, ты за пять минут понял, что ложбина — ловушка. Так?
— Так точно.
— А я шесть часов не понимал.
— Вы понимали. Вы сказали, что она как приглашение.
— Сказал, — согласился он. — Сказал и всё равно пошёл в третий раз.
Он опёрся о плетень и поднялся.
— Вот в чём разница между нами, — заключил он. — Ты знаешь, что делать, когда нельзя туда. А я знаю только, что приказано туда.
Он пошёл вдоль траншеи.
— Ковалёв, — окликнул он через плечо. — Ты когда докладную писать станешь — про верёвку напиши.
— Про какую верёвку?
— Про то, что на плацдарм её надо втрое больше, чем возят, — обронил Севрюк. — У нас на батальон было сто двадцать метров, из них половина обрывками. А надо было триста, и целыми.
Он остановился.
— И ещё колья напиши. Нам колья пришлось из немецкого заграждения выламывать.
Он поглядел на меня.
— Ты ведь станешь писать?
— Стану, товарищ капитан.
— Вот и пиши. Тебя, я слышал, читают.
***
К вечеру второго октября на плацдарме стало людно.
Подошла вторая волна первого батальона, потом пехота из стрелковой дивизии, потом ещё кто-то.
По нашей верёвке за день поднялось человек триста.
К ночи её сменили на нормальную, привезённую с левого берега, и в четырёх местах вырубили в глине ступени, и подъём стал называться «сапёрный», и так его называли ещё месяца полтора, покамест не насыпали настоящую дорогу в объезд.
Верёвку нашу за день истёрло до половины.
Я это заметил под вечер, когда по ней уже поднялись человек триста и когда её наконец сменили на нормальную, привезённую с левого берега.
Старую сматывал Кузьмин, и сматывал он её на локоть, и я увидел, как он вдруг остановился и стал разглядывать середину.
— Товарищ старший сержант, гляньте сюда, — позвал он.
Я подошёл.
В том месте, где верёвка перегибалась через кромку глины, она была протёрта почти насквозь: осталось прядей пять из двенадцати.
— Ещё бы сколько выдержала? — прикинул я.
— Не знаю, — Кузьмин повертел её в руках. — Час, может, два. А может, и на следующем бы лопнула.
Он поглядел на меня.
— Дык её ж перекладывать надо было.
— Надо было, — согласился я.
Это была моя ошибка, и я её записал в тот же вечер, третьим пунктом.
Перегиб через кромку истирает верёвку в двадцать раз быстрее, чем всё остальное. Под кромку кладут доску, полено, свёрнутую шинель — что угодно, лишь бы не глина.
Я это знал.
Я это знал в той жизни, где по верёвке лазают в отпуске и с инструктором.
И не вспомнил.
А вечером я нашёл Луконина.
Точнее, не нашёл.
Я обошёл весь плацдарм — все восемьсот метров по фронту и триста в глубину, — и спрашивал у всех, кого встречал, про первый батальон.
Первый батальон переправлялся левее нас, у самого оврага.
Мне ответили не сразу.