Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 26 из 34

Он сделал единственный удобный подъём и превратил его в ловушку. Он оставил склон непроходимым, потому что склон и правда непроходим — по всем расчётам, по всякой военной науке и по здравому смыслу.

Он был прав.

Мы прошли по нему только потому, что двое суток таскали глину на плащ-палатках в лесу под Карачевом.

И потому, что дождь пошёл не в ту минуту, когда мог нас убить, а на двадцать минут раньше — когда мы ещё были на половине и когда у нас ещё было куда бить колья.

Первое, что мы сделали наверху, — развернули пулемёт.

Не свой — ихний. Он стоял в третьей ячейке от края, снятый со станка, и рядом лежали две коробки с лентами, и его бросили, потому что уносили в ложбину другое.

Ткаченко возился с ним минут двадцать и заставил работать.

— Ты и с ихним управляешься? — удивился я.

— Дык у меня отец на МТС работал, — он щёлкнул затвором и прислушался. — Я с тринадцати лет в железе копаюсь. Оно, товарищ старший сержант, всё железо одинаковое, только надписи разные.

Второе — мы разобрали, куда смотреть.

Отсюда, с тридцати восьми метров, было видно всё, чего не было видно снизу.

Ложбина открывалась сбоку и целиком, и я наконец увидел то, о чём три часа только догадывался.

Она была не просто пристреляна.

Она была обстроена.

По обеим её сторонам, на середине высоты, были вырублены две площадки — небольшие, метра по два, — и с этих площадок ложбина простреливалась вдоль, перекрёстно, с двух сторон.

Снизу их не увидишь никак: они закрыты собственным козырьком.

— Гладышев, гляди сюда, — позвал я.

Он подошёл и стал глядеть.

— Видишь площадки? — уточнил я.

— Вижу две, — отозвался он. — Слева и справа.

— Вот из-за них двадцать два человека и легли.

Гладышев долго смотрел.

— Товарищ старший сержант, а их кто выдалбливал? Глина ж.

— В том и дело, что глина. Их не выдолбишь за ночь, их надо крепить.

— Дык это работы недели на две.

— На две, — подтвердил я. — И это ещё не всё.

Я показал ему вниз, на дно ложбины.

Там, метрах в пятнадцати от нижнего входа, поперёк лежала жердь.

Обыкновенная жердь, притопленная в глину, вросшая, заросшая по краям травой. Снизу её вообще не видно, а сверху видно отлично.

— А это у них чего? — не понял он.

— А это, я думаю, отметка. По ней они пристреливались.

Гладышев поглядел на жердь, потом на площадки, потом на меня.

— Товарищ старший сержант, — выговорил он. — Это ж выходит, что они там всё лето сидели и готовились.

— Всё лето.

— И ждали, что мы попрёмся именно туда.

— И ждали.

Он помолчал.

— А мы и попёрлись, — заключил он.

***

Севрюк поднялся к нам в два часа.

Поднялся по нашей же верёвке, одной рукой, что при его ранении вообще не должно было получиться.

Он вылез, сел на бруствер и минуты две молчал, разглядывая пустую траншею.

— Сколько потеряли людей?

— Никого, товарищ капитан, — доложил я.

Он повернул голову.

— Как это никого?

— Так. Восемнадцать вышли, восемнадцать наверху.

Севрюк долго на меня смотрел.

Потом отвернулся и стал глядеть на реку — с тридцати восьми метров её было видно всю, от берега до берега, широкую, серую, в дожде.

— Я туда двадцать два человека положил, — обронил он. — А ты восемнадцать поднял по стене, и ни одного.

— Товарищ капитан…

— Не надо, — он поднял здоровую руку. — Я не про то. Я не себя жалею.

Он помолчал.

— Я про то, что мы туда ходили трижды. И на третий раз я уже знал, что там ждут. Я это понял после второго.

— И почему пошли?

— А потому, что другого места не было, — обронил Севрюк. — И потому, что приказ.

Он поглядел на меня.

— Ковалёв, ты вот скажи. Ты когда сюда пришёл, ты за пять минут понял, что ложбина — ловушка. Так?

— Так точно.

— А я шесть часов не понимал.

— Вы понимали. Вы сказали, что она как приглашение.

— Сказал, — согласился он. — Сказал и всё равно пошёл в третий раз.

Он опёрся о плетень и поднялся.

— Вот в чём разница между нами, — заключил он. — Ты знаешь, что делать, когда нельзя туда. А я знаю только, что приказано туда.

Он пошёл вдоль траншеи.

— Ковалёв, — окликнул он через плечо. — Ты когда докладную писать станешь — про верёвку напиши.

— Про какую верёвку?

— Про то, что на плацдарм её надо втрое больше, чем возят, — обронил Севрюк. — У нас на батальон было сто двадцать метров, из них половина обрывками. А надо было триста, и целыми.

Он остановился.

— И ещё колья напиши. Нам колья пришлось из немецкого заграждения выламывать.

Он поглядел на меня.

— Ты ведь станешь писать?

— Стану, товарищ капитан.

— Вот и пиши. Тебя, я слышал, читают.

***

К вечеру второго октября на плацдарме стало людно.

Подошла вторая волна первого батальона, потом пехота из стрелковой дивизии, потом ещё кто-то.

По нашей верёвке за день поднялось человек триста.

К ночи её сменили на нормальную, привезённую с левого берега, и в четырёх местах вырубили в глине ступени, и подъём стал называться «сапёрный», и так его называли ещё месяца полтора, покамест не насыпали настоящую дорогу в объезд.

Верёвку нашу за день истёрло до половины.

Я это заметил под вечер, когда по ней уже поднялись человек триста и когда её наконец сменили на нормальную, привезённую с левого берега.

Старую сматывал Кузьмин, и сматывал он её на локоть, и я увидел, как он вдруг остановился и стал разглядывать середину.

— Товарищ старший сержант, гляньте сюда, — позвал он.

Я подошёл.

В том месте, где верёвка перегибалась через кромку глины, она была протёрта почти насквозь: осталось прядей пять из двенадцати.

— Ещё бы сколько выдержала? — прикинул я.

— Не знаю, — Кузьмин повертел её в руках. — Час, может, два. А может, и на следующем бы лопнула.

Он поглядел на меня.

— Дык её ж перекладывать надо было.

— Надо было, — согласился я.

Это была моя ошибка, и я её записал в тот же вечер, третьим пунктом.

Перегиб через кромку истирает верёвку в двадцать раз быстрее, чем всё остальное. Под кромку кладут доску, полено, свёрнутую шинель — что угодно, лишь бы не глина.

Я это знал.

Я это знал в той жизни, где по верёвке лазают в отпуске и с инструктором.

И не вспомнил.

А вечером я нашёл Луконина.

Точнее, не нашёл.

Я обошёл весь плацдарм — все восемьсот метров по фронту и триста в глубину, — и спрашивал у всех, кого встречал, про первый батальон.

Первый батальон переправлялся левее нас, у самого оврага.

Мне ответили не сразу.