Наконец один боец, сидевший у воды и чинивший сапог, поглядел на меня и обронил:
— Первый батальон? Дык они не дошли.
— Как не дошли?
— А так. Их на воде накрыли, — он снова взялся за сапог. — У них там мель посередине, они на неё сели и стояли минут пять.
— Кто-нибудь дошёл?
— Дошли, — обронил он. — Только не сюда. Их снесло вниз, версты на полторы, они там и вышли.
— Живые хоть?
— А кто ж их знает.
Я вернулся к траншее в темноте.
Ткаченко сидел у ниши и грел на спиртовке немецкую консервную банку с водой.
— Товарищ старший сержант, садитесь. Кипяточку сделаем.
Я сел.
— Ткаченко, скажи мне.
— Чего сказать?
— Ты Луконина хорошо знал?
Он поднял голову.
— Дык почему «знал»?
И я понял, что сказал не то слово.
— Знаешь, — поправился я.
Ткаченко поглядел на меня поверх банки, в которой закипала вода.
— С июля, — отозвался он. — Он к нам из разведки пришёл, после Спас-Деменска. Его там ранило, а после госпиталя не взяли обратно, сказали — глаз посадил.
— А чего он в разведку не вернулся?
— Дык он просился, — Ткаченко снял банку и поставил на землю. — Просился, а ему сказали: у тебя, Луконин, теперь глаз хуже, а голова та же, иди учи молодых.
Он подул на пальцы.
— Он и учил. Он у нас, товарищ старший сержант, полбригады через себя пропустил.
Мы помолчали.
— Ткаченко, а скажи мне вот что.
— Слушаю вас.
— Мне сказали, первый батальон не дошёл.
— Слыхал я, — он не поднял головы. — Их на мель посадило, они там стояли, и по ним клали.
— И что дальше было?
— А дальше их снесло вниз, версты на полторы, — он разлил кипяток в две кружки. — Они там и вышли, у самого оврага.
— А живые есть?
Ткаченко долго молчал, глядя в кружку.
— Товарищ старший сержант, — выговорил он наконец. — Вы ж не хуже меня понимаете, что я вам сейчас ничего не скажу. Я не знаю. Никто не знает. К оврагу связи нет, туда посыльный не дошёл.
Он подвинул мне кружку.
— Пейте, покамест горячее.
Я взял.
Кипяток был мутный, отдавал жестью и немецкой банкой из-под чего-то мясного, и это был первый горячий глоток за трое суток.
— Ткаченко, он мне в первый день сказал, что мне тут не место.
— Он всем это говорит, — отозвался Ткаченко, не удивившись. — Он мне тоже говорил, в июле. И Черкасу говорил. И Кузьмину.
— И что потом?
— А потом ходит и глядит, — Он отхлебнул из своей кружки. — Он, товарищ старший сержант, так проверяет. Скажет человеку «тебе тут не место» и глядит, чего человек станет делать.
— И чего люди делают?
— Большинство обижается, — Ткаченко поставил кружку. — А некоторые начинают доказывать.
Он поглядел на меня через огонёк спиртовки.
— Вы вот доказывать не стали. Вы просто работали. Ему это, по-моему, больше всего и понравилось.
***
Ночью с левого берега пришли ещё четыре лодки.
Они привезли патроны, две катушки телефонного провода, мешок сухарей и одного человека, который был нам нужнее всего остального.
Он был из разведотдела бригады, у него была карта, и на этой карте правый берег был нарисован уже не по наблюдению с той стороны, а по тому, что за сутки увидели мы.
Он сел в нашей траншее, разложил её на коленях и часа полтора расспрашивал.
Меня — про склон.
Я рассказал ему всё: и про песчаные прослойки, и про мокрое пятно, и про то, что мы прошли зигзагом от полосы к полосе, и про семь уступов, и про то, сколько это заняло.
Он записывал.
— Старший сержант, а вы это где освоили? — поинтересовался он.
— Нигде. Сообразил на месте.
— На месте, — повторил он и что-то отметил. — А ежели вас попросят это изложить письменно?
— Изложу, отчего же.
— И когда изложите?
Я поглядел на него.
Он был чистый, выбритый, в сухой шинели, и он приплыл сюда четыре часа назад.
— Как только будет бумага, товарищ лейтенант, — отозвался я.
Он полез в планшет и достал десять листов.
— Бумага есть, — произнес он. — Пишите.
Глава 8
Луконин нашёлся на четвёртые сутки.
Он не приплыл и не пришёл — его принесли.
Точнее, он пришёл сам, но последние восемьсот метров вдоль берега его вели под руки двое, и вели так, как ведут человека, который ещё держится на ногах исключительно из упрямства.
Я его сперва не узнал.
За четверо суток он оброс щетиной, лицо у него стало серое и опало, а левая рука была примотана к туловищу поверх гимнастёрки грязным полотенцем.
— Ковалёв, ты, что ли.
Он остановился в трёх шагах и оглядел меня с ног до головы — медленно, как в первый день на полосе.
— Ты, значит, тут, — произнес он.
— Тут, — подтвердил я. — А ты откуда взялся?
— Снизу? — он мотнул головой вдоль берега. — Нас на полторы версты снесло, мы там и вышли.
Его усадили на ящик у самой воды.
Он сел и минуты полторы молчал, глядя на реку, и я не торопил, потому что понимал: он не отдыхает, он собирается.
— Сколько вас вышло? — не выдержал наконец Ткаченко.
— Из роты? — Луконин пошевелил здоровым плечом. — Из роты девятнадцать.
— Из скольких было? — уточнил он.
— Из восьмидесяти четырёх, — ответил Луконин отсутствующим голосом.
Никто ничего не сказал.
Ткаченко отвернулся и стал ковырять носком сапога глину.
— Мель, — выговорил Луконин, глядя на воду. — Посередине мель, полста метров в поперечнике. Её ни на одной карте нет, потому что она песчаная и её каждый год сносит.
Он потянулся здоровой рукой к фляжке, и Гладышев успел раньше — открутил крышку и подал.
— Мы на неё сели все разом, — продолжал Луконин, отпив. — Четыре лодки в ряд. И встали. И покамест сталкивались, по нам клали с двух точек.
— Долго стояли-то? — не выдержал Гладышев.
— Не знаю. Мне потом сказали, минут семь.
Он вернул фляжку.
— Семь минут, Ковалёв. Из восьмидесяти четырёх девятнадцать. Это, ежели считать, по человеку в четыре секунды.
Я сел на песок рядом с ящиком.
— Ты сам-то как? — спросил я.
— Ключица, — он поморщился. — И плечо разворотило. Меня Гурин вытащил, я плыл на нём, как на бревне.
— А Гурин где?
— Гурин там остался, — ответил Луконин. — Он меня до берега довёл и обратно пошёл, за вторым.
Он замолчал.
И молчал долго, минуты две, и никто его не трогал.
— Ты про мель наверх доложил? — не выдержал я наконец.
— Кому докладывать-то? — огрызнулся он. — У нас связи третьи сутки нет.
