— Тут есть, — возразил я. — Ночью провод протянули.
Луконин повернул ко мне голову.
И я увидел, как в его сером опавшем лице что-то включилось — впервые за весь разговор.
— Где связь? — потребовал он.
— В траншее наверху, у Севрюка, — доложил я.
Он попробовал встать.
— Луконин, ты сидеть можешь еле-еле, — напомнил я.
— Ковалёв, — он поглядел на меня снизу вверх, и голос у него сел. — Там завтра вторая волна пойдёт. Триста человек. И они пойдут по той же воде.
Я поднялся.
— Ткаченко, бери двоих и веди его наверх по сапёрному подъёму. Осторожно, у него ключица.
— Есть, сделаю.
— И скажешь Севрюку: доложить в бригаду немедленно, вне очереди. Мель на середине, песчаная, полста метров, на картах нет, привязка — от устья оврага двести метров вниз по течению.
Луконин уставился на меня.
— Ты откуда привязку взял? — не понял он.
— Ты сам сказал. Полторы версты снесло от места высадки, а высаживались вы у оврага.
Он покрутил головой.
— Считаешь, — уронил он.
— Считаю помаленьку.
— Ну считай, — заключил Луконин и позволил себя вести.
***
Мель на схему нанесли в ту же ночь.
Вторая волна на следующие сутки прошла западнее её на двести метров, и потерь на воде у них было втрое меньше, чем у нас.
Про это потом написали в донесении.
Про то, что мель нашёл раненый сержант из первого батальона, которого вынесло на полторы версты вниз, — не написали.
Так оно обычно и бывает.
Луконина отправили на левый берег той же ночью, с порожним понтоном.
Я его провожал.
Он сидел на носу, привалившись к борту здоровым плечом, и глядел на воду, и понтон стоял у берега минут двадцать, покамест грузили ещё троих раненых.
— Ковалёв.
— Слушаю.
— Ты глину свою тут строить будешь?
Я не сразу понял, о чём он.
— Какую глину?
— Обрыв, — он мотнул головой в сторону склона. — Ты в Карачеве строил, и вон чего вышло. Тут построишь?
— Тут не из чего. Тут вся глина уже настоящая.
Луконин помолчал.
— Тогда людей учи на настоящей, — обронил он. — Покамест стоим.
— Луконин, тут стреляют.
— Тут завсегда стреляют, — он поморщился и переменил положение. — Ты, минёр, вот чего не понимай неправильно. Я тебе не советую, я тебя прошу.
Он поглядел на меня.
— У меня из роты девятнадцать человек. Их сейчас растащат по подразделениям, потому что роты как таковой нету. И они пойдут к чужим командирам, которые про твои номера и про счёт вслух слыхом не слыхали.
— И что ты хочешь?
— Чтоб ты их за неделю прогнал по своему порядку. Всех девятнадцать.
Понтон качнуло — занесли последнего раненого.
— Прогоню, — пообещал я.
— Ты не «прогоню», ты запиши, — потребовал Луконин. — У тебя тетрадка есть, вот и запиши: девятнадцать человек. Ты, я гляжу, чего записал, то и делаешь.
Я достал тетрадь и записал при нём, при свете чужой коптилки.
Он проследил, как я пишу, и только тогда откинулся к борту.
— Вот теперь ладно.
***
Понтон отвалил от берега в третьем часу.
Я стоял и глядел ему вслед, покамест он не пропал в темноте, и думал о том, что этот человек за месяц не сказал мне ни одного доброго слова и что при этом он единственный, кто ходил на мои занятия каждый день.
Из девятнадцати я потом прогнал семнадцать.
Двоих не успел: их забрали в стрелковую дивизию восьмого числа, до того, как я собрал группу.
***
Пятого октября плацдарм стал похож на что-то «наше».
За трое суток на него переправили две стрелковые роты, батарею сорокапяток на плотах, шесть станковых пулемётов и полевую кухню, отчего впервые за неделю появился горячий приварок.
Появились и потери другого рода.
Немцы, которые первые двое суток нас будто не замечали, на третьи опомнились и начали работать по плацдарму методично — не атаками, а огнём: миномёты с закрытых, гаубицы из глубины, дважды в день авиация.
Копали мы теперь круглосуточно.
Копали в глине, и глина держала плохо: стенки плыли, приходилось крепить плетнём, а лозу возить с левого берега, потому что на плацдарме её не было.
Занятия я начал шестого, на рассвете, и место выбрал такое, что Севрюк, когда узнал, полчаса не мог решить, отменять или нет.
Я взял под них тот самый склон, по которому мы поднялись.
Не весь — нижние восемь метров, у самой воды, там, где обрыв уходил за выступ и не просматривался с немецкой стороны. Кусок был неудобный, зато свой: та самая глина, те самые песчаные прослойки, та самая осыпь, которая держит нажим и не держит опору.
Первую группу привёл Ткаченко — семерых из луконинской роты.
Они пришли злые.
Люди, четверо суток просидевшие на плацдарме под миномётами и потерявшие три четверти роты, шли на занятия примерно с тем чувством, с каким идут к зубному.
— Товарищ старший сержант, — не выдержал один из них, здоровый, с забинтованной кистью. — А это обязательно?
— Нет.
Он опешил.
— Как это нет?
— Так. Приказа на это нету, я его не выпрашивал, — я показал на склон. — Кто не хочет — пусть идёт спать, я никому не доложу.
Они переглянулись.
— А чего тогда собрали?
— Затем, что вас через неделю раскидают по чужим взводам. И там будет свой командир, и он про эту глину знать не будет.
Здоровый поглядел на склон.
— Дык мы по ней уже лазали, — обронил он. — Третьего числа.
— Ты лазал?
— Не я. Наши лазали, у оврага.
— И как оно?
Он помолчал.
— Плохо, — выговорил он наконец. — Мы там четверых потеряли. Двое сорвались, двоих сверху сняли, покамест они висели.
— Вот с этого и начнём, — обронил я. — Почему сорвались?
— Дык глина.
— Глина у всех одинаковая. Отчего один срывается, а другой нет?
Он не ответил.
И вот тут я в первый раз применил то, чему меня учил Панкратов на карьере в июле, — только наоборот.
Панкратов не объяснял. Он давал человеку сделать неправильный вывод и молчал.
— Иди, — велел я здоровому. — Восемь метров вверх. Работай как умеешь.
Он полез.
Прошёл три метра и поехал — ровно так, как я и ждал: почувствовал, что нога уходит, и сел на пятки.
Съехал он метра на полтора, ободрал ладони и обозлился окончательно.
— Ну и чего? — окликнул он снизу.
— Ничего. Теперь скажи, чего ты сделал, когда почувствовал, что едешь.
Он подумал.
— Дык ничего не сделал. Оно само.
— Ты сел.
— Ну сел.
— А почему сел?
— Дык чтоб ниже быть! — он развёл руками. — Оно ж понятно: ниже — устойчивей.
