Кобылинский узел стоял в двенадцати километрах от лагеря, на голом безлесном бугре, и первое, что я про него подумал, — до чего же неудачно он поставлен.
Через час мое мнение в корне поменялось.
Немцы держали тут высоту с февраля. Три дота по гребню, ходы сообщения между ними, два ряда проволоки, минные поля по скатам. В августе они ушли сами, без боя, когда фронт обошёл их севернее, — и ушли аккуратно, забрав всё, что можно унести, и оставив всё, что нельзя.
Бригаде его отдали под занятия.
Это, если вдуматься, было редкое везение. Тренироваться на макете и тренироваться на настоящем — вещи разные. На макете человек знает, что стенка сколочена из брёвен и что за ней ничего нет. А тут за амбразурой была темнота, и в темноте стоял чужой запах.
Мы приехали шестнадцатого, к обеду, на трёх полуторках.
Дорога шла по стерне, и всю дорогу справа тянулось поле, которое так и не убрали.
Рожь стояла осыпавшаяся, побуревшая, полёгшая от дождей, и по ней ходили грачи. Убирать было некому: деревня, к которой поле относилось, стояла в трёх километрах, и от нее осталось четыре двора.
Гладышев всю дорогу глядел на это поле и молчал, а под конец не выдержал:
— Пропадёт ведь хлеб.
— Уже пропала, — произнес Ткаченко.
— Дык её и сейчас можно, — не уступал Гладышев. — Она осыпалась, а зерно-то в земле лежит. Его собрать — и на муку.
— Кто собирать станет? — усомнился Ткаченко.
— Бабы бы собрали, — Гладышев не отрывался от борта. — У нас в деревне в тридцать шестом град побил, так мы после града неделю по полю ползали и собирали. По зёрнышку.
Он помолчал.
— Тут работы на две недели и на двадцать баб, — заключил он. — А хлеба выйдет дворов на десять до весны.
Никто ему не ответил.
А я подумал, что этот здоровенный молчаливый парень за всю дорогу сказал больше, чем за предыдущую неделю, и что сказал он про хлеб.
Пока разгружались, я обошёл дот номер два, который достался нашей роте.
Обошёл кругом, потом полез в ход сообщения, потом вылез и обошёл ещё раз.
— Ковалёв, ты чего кружишь? — не выдержал Ткаченко.
— Смотрю, как оно тут устроено.
— Дык он же наш уже месяц. Тут все ходили, тут вон и окурки лежат.
— Вижу окурки.
Я и правда их видел — целую россыпь у входа в ход сообщения, наших, из газеты, за месяц накопилось.
И это меня успокаивало ровно наполовину.
Потому что окурки лежали там, где люди курили, а курили они там, где им было удобно сидеть, а сидели они в трёх местах из тридцати.
***
Гурьянов собрал командиров взводов у входа в дот.
Стояли впятером: комбат, я, командир первого взвода лейтенант Сомов — недавно из училища, командир третьего сержант Мыкола Гнатюк, здоровенный и молчаливый, и Луконин, которого позвали, хотя он был из другого батальона.
— Слушать сюда, — распорядился Гурьянов. — Работаем с боевыми. Заряды настоящие, огонь настоящий, из станкового, с фланга, поверху. Кто не понял — переспросите сейчас, потом будет поздно.
Никто не переспросил.
— Задача на завтра. Комбинированный штурм дота номер два. Две группы: первая от рва, справа, подавляет амбразуру. Вторая слева, по ходу сообщения, работает вход.
Он присел на корточки и стал выкладывать на земле камешки.
— Вот амбразура. Вот вход. Между ними двадцать шесть метров по прямой.
Он положил два камешка и провёл между ними черту.
— Теперь главное, и я это говорю каждой паре групп перед каждым выходом. Оба заряда рвутся одновременно, на девяносто второй секунде. Между ними двадцать шесть метров.
Он поглядел на нас снизу вверх.
— Понимаете, что это значит?
— Что уходить надо вовремя, — обронил Сомов.
— Нет, — Гурьянов поднялся и отряхнул колени. — Это значит, что уходить надо не «вовремя», а по одному счёту. Твоё «вовремя» и его «вовремя» — разные. А счёт один.
Он показал на бойца с секундомером, стоявшего в стороне.
— Хронометрист, — показал он. — Он не кричит, он поднимает флажок. Красный — сорок пять. Белый — восемьдесят пять. После белого на площадке никого.
— А если кто задержится? — спросил Гнатюк.
— Тогда его накроет соседним зарядом, — не стал смягчать комбат. — У меня так в июле двоих сложило под Спас-Деменском. Одного своим, второго чужим.
Он оглядел нас.
— Луконин, ты первую группу, — распорядился он. — Ковалёв — вторую.
Луконин кивнул.
Я тоже.
— Ковалёв, — прибавил Гурьянов. — Ты у нас человек новый и любишь подумать. Так вот, думай сегодня. На объекте счёт не твой.
***
Вход в дот был засыпан.
Не завален — присыпан: немцы при отходе обрушили верхний накат над тамбуром, и вход был забит грунтом на полметра, а сверху лежали три обгорелых бревна.
Я осмотрел его вечером, часов в семь, когда солнце уже ушло за бугор и тени легли длинные.
И увидел то, что видел на дуге сто раз.
Свежая земля у левого косяка.
Не осыпь — насыпь. Осыпавшийся грунт лежит конусом и оплывает по краям, а этот лежал плоско, с прижатым верхом, и трава сквозь него не проросла, хотя вокруг проросла везде.
Я присел и потрогал.
Земля была слежавшаяся, но не осевшая. Между этими двумя вещами разница в том, что осевшая земля садится сама, а слежавшуюся кто-то придавил.
— Гурьянов где? — спросил я у первого встречного.
Комбат сидел у машины с планшетом на коленях и правил завтрашний график.
— Товарищ майор, разрешите доложить.
— Докладывай, чего у тебя.
— Вход трогали, товарищ майор, — доложил я.
Он поднял голову.
— Кто трогал?
— Не знаю. Но грунт у левого косяка не оседал, а насыпан и придавлен. И трава сквозь него не проросла.
Гурьянов отложил планшет.
— Ковалёв, дот брошен в августе, — напомнил он. — Через него за месяц полбригады прошло, там окурков как в пепельнице.
— Так точно, — не отступил я. — И всё-таки.
— Что «всё-таки»?
Я подумал, как это сказать, чтоб не прозвучало как каприз.
— Товарищ майор, я три месяца снимал немецкие поля. У них есть привычка: они уходят и оставляют вход так, будто он завален пожаром или обстрелом. И почти всегда что-нибудь кладут.
— Почти всегда?
— В четырёх случаях из пяти. Я считал.
Гурьянов побарабанил пальцами по планшету.
— И что ты хочешь?
— Разрешите перед постановкой заряда прощупать площадку у входа, — попросил я.
— Сколько времени?
— Минуты полторы. Может, две.
Он поглядел на меня.
И вот тут — я это потом прокручивал сотни раз — он мог сказать «нет».
Он мог сказать: сходи и прощупай сейчас, пока светло. Он мог сказать: возьми людей и разбери завал до утра. Он мог сказать: отставить, объект проверен месяц назад.
Он сказал другое.
— Полторы минуты, — произнес он. — Уверен?
— Я успею, — заверил я. — Я себе на подход дал шестьдесят секунд, а хожу за сорок восемь.
Гурьянов помолчал.
— Смотри сам, — уступил он. — Но счёт не твой, Ковалёв.
— Так точно.
***
Вечером у костров случился разговор, который я потом вспоминал не раз.
Кострами тут не увлекались — жгли по одному на роту, в яме, и над ямой натягивали плащ-палатку, чтоб не было видно сверху. Но шестнадцатого немецкой авиации над нами не было третьи сутки, и старшина роты разрешил.
Сидели человек двадцать.
Разговор шёл про завтрашнее, и он был такой, какой всегда бывает накануне: вроде бы про дело, а на самом деле ни про что.
— …ты мне про амбразуру не рассказывай. Я в амбразуру в июле заряд клал.
— Дык он же не в амбразуру кладёт, — вставил кто-то. Он под неё кладёт, снизу.
— А это одно и то же, — не уступал первый.
— А вот и не одно! Ты снизу положишь — у тебя свод вниз пойдёт. А в саму амбразуру закинешь — оно наружу выхлестнет и тебя же и накроет.
Гладышев, здоровый и обычно молчаливый, вдруг подал голос:
— А чего его вообще подрывают? — подал голос Гладышев. — Его можно огнемётом. Один человек подошёл, пустил струю — и всё.
