Страница 2 из 3
Вероятно, папка не потерялась. Её потеряли спецом.
И тогда девочка, которая стоит передо мной, прижимая мой плед, — не растяпа, а свидетель. Последний человек, который видел документы.
И которого кто-то очень оперативно подставил под увольнение.
— Как вы вообще попали в машину? — спрашиваю.
— Ваш водитель не закрыл её, когда отходил покурить на парковке.
Марк. Поговорим в понедельник.
— И вы поехали. Не зная куда.
— Я думала, вы по делам или на ужин! — возмущается она. Она ещё и возмущается. — Кто ездит домой в разгар рабочего дня?!
— Тот, у кого сорвался контракт и полетели к чертям все планы.
Она захлопывает рот. Молчит секунды три — по-моему, для неё это очень долго.
Смотрю на неё. Растрёпанная, с валерьяновым запахом и железной уверенностью в своих «четырнадцати сорока семи».
— Так, — говорю. — В дом.
— Что?.. — она отступает на шаг. — Зачем это в дом?
— Затем, что до города сорок километров. Такси до посёлка не ездит — только до КПП на трассе, двадцать минут пешком. А разговор у нас будет длинный. — Я иду к крыльцу и на ходу добавляю: — И верните на место плед. Вы его уже измяли.
За спиной — тишина. Потом торопливый хруст гравия: догоняет.
— А вы... — она равняется со мной, — вы мне верите?
Хороший вопрос.
Я не верю никому уже лет десять — с тех пор, как мой первый партнёр вывел активы через фирму, оформленную на тёщу. Не верю юристам, не верю совету директоров, маме верю через раз.
Но камеры сломались слишком вовремя. А эта девочка — слишком нелепа для интриганки.
— Я верю фактам, — говорю. — Факты завтра. Сегодня вы расскажете мне всё: кто был на этаже, кто заходил, кто выходил, кто что видел. По минутам.
— А потом?
— А потом я решу, кто вы, Воробьёва. Жертва обстоятельств... — открываю перед ней дверь, — или аферистка.
Она проходит мимо меня в дом, гордо задрав нос. От неё все сильнее пахнет валерьянкой и духами — чем-то лёгким, несерьёзным, весенним.
И тут в кармане вибрирует телефон.
Смотрю на экран. Начальник службы безопасности. В субботу вечером он звонит только в одном случае: что-то случилось.
— Слушаю.
— Глеб Александрович, — голос у него напряжённый. — По записям с парковки. Мы отсмотрели, кто крутился у канцелярии... Вы сейчас один?
Я смотрю на Воробьёву, которая застыла посреди моей гостиной, разглядывая потолок с открытым ртом.
— Не совсем. А что?
— Плохие новости, — говорит он. — Вам лучше присесть.
Глава 3. Лиза
Дом у Северова такой, что в нём страшно дышать.
Потолки — где-то в стратосфере. Лестница из стекла и стали парит в воздухе, ни на что не опираясь, — видимо, ей, как и всем здесь, платят достаточно, чтобы не задавать вопросов. Камин размером с мою комнату.
Я стою посреди этого великолепия в мятой юбке, с валерьянкой в сумке, и чувствую себя воробьём, залетевшим в оперный театр.
Фамилия обязывает, что уж.
Северов ушёл говорить по телефону куда-то вглубь дома. Ушёл с лицом человека, которому сообщили что-то нехорошее. А я осталась одна в его гостиной. Сорок километров от города.
И, конечно, я делаю то, что сделала бы любая приличная девушка на моём месте.
Иду подслушивать.
Не специально! Я иду искать туалет. Просто ищу его в том направлении, откуда доносится его голос. Навигация у меня такая. Интуитивная.
Голос слышен из-за приоткрытой двери кабинета:
— ...то есть сбой только на третьем этаже. Удобно... Нет, Воробьёва тут ни при чём... Почему уверен?
Пауза. Я прилипаю к стене и превращаюсь в слух.
— Потому что человек, который слил документы, сейчас пьёт шампанское и празднует. А не прячется в моей машине под пледом с риском для карьеры и здоровья. Это поведение не преступника. Это поведение...
Пауза.
— ...сумасшедшей, — заканчивает он.
Так. Хорошее начиналось предложение. Концовку запорол.
— Записи с парковки пришли? Отправь мне. Всё, до связи.
Шаги к двери. Быстрые.
Я отскакиваю от стены с грацией ошпаренной кошки, разворачиваюсь, делаю вид, что просто иду мимо, — и со всего размаха врезаюсь в него.
В Северова. В грудь. Носом.
Грудь у биг-босса твёрдая, как его репутация. А руки — быстрые: он подхватывает меня за плечи раньше, чем я успеваю отлететь.
— Подслушивали, — констатирует он.
— Туалет искала!
— Рядом с моим кабинетом.
— В ваших хоромах нет указателей!
Мы стоим слишком близко. Его ладони всё ещё на моих плечах — большие, горячие даже через блузку. От него пахнет тем самым парфюмом с пледа, только теперь запах будто живой, настоящий. И я вдруг с ужасом понимаю, что не отстраняюсь.
И он не отходит.
Мамочки.
Смотрю вверх. А зря. Вблизи Северов — это вам не портрет на сайте компании и не силуэт через банкетный зал. Тёмные глаза, жёсткая линия челюсти, усталая складка между бровей. И взгляд — внимательный, тяжёлый, от которого по позвоночнику бегут мурашки.
— Значит, слышали, — говорит он тихо.
— Что я сумасшедшая? Слышала.
— Вырвано из контекста.
— А в контексте?
— В контексте — сумасшедшая, которая говорит правду.
Сердце делает кувырок. Глупое. Это он про папку, а не про... не про что-либо ещё.
— Туалет по коридору направо, — он наконец убирает руки. Плечам сразу становится холодно, и это возмутительно. — Ужин через двадцать минут. Разговор — за ужином.
— Вы готовите? — не верю я.
— Я разогреваю. Готовит Зинаида Марковна, она приходит днём. Не льстите себе, Воробьёва, — он уже уходит в сторону кухни, — это не свидание. Это допрос с горячим.
Допрос с горячим. Запишу. Так ещё никто не портил и не улучшал мой вечер одновременно.
За ужином — а это, между прочим, вкуснейшее ризотто, о котором я буду рассказывать внукам, — я выкладываю всё.
По минутам. Кто был на этаже, кто заходил в канцелярию, кто выходил. Северов слушает, не перебивая, только иногда что-то помечает в телефоне. Без пиджака, рукава рубашки закатаны, и я честно, изо всех сил стараюсь не смотреть на его предплечья.
Получается плохо. Предплечья выдающиеся.
— Стоп, — говорит он вдруг. — Отмотайте назад. Кто заходил после вас?
— Инна из договорного отдела. Она забирала корреспонденцию... — я запинаюсь.
Потому что вспоминаю. Инна забирала корреспонденцию. С большой стопкой папок. И одна из папок была бордовая.
Наша была синяя. Но под бордовой обложкой... Мамочки. А если она просто накрыла нашу своей стопкой — случайно или нет — и унесла всё вместе?
Рассказываю. Северов откладывает вилку.
— Инна, — повторяет он. — Фамилия?
— Стрельцова. А что?
— А то, что Стрельцова, — говорит он медленно, — три недели назад подавала заявление на перевод. В компанию наших партнёров. Тех самых, с которыми сорвался контракт. Ей отказали.
Мы смотрим друг на друга через стол.
И вот в этот момент между нами происходит что-то странное. Не романтическое даже — заговорщицкое. Как будто мы двое только что стали командой. Он и я. Против всех.
— Записи с парковки, — он берёт телефон, открывает видео, встаёт и обходит стол. Наклоняется над моим плечом, чтобы показать экран.
Близко. Очень близко. Его дыхание касается моего виска, и я забываю, зачем мы здесь.
— Смотрите. Пятница, восемнадцать десять.
На экране — парковка. Женщина в бежевом пальто садится в машину. На пассажирском сиденье её ждёт кто-то. Она передаёт ему что-то через окно.
Что-то бордовое.
— Это Инна, — шепчу я.
— А это, — Северов увеличивает изображение, и его голос становится очень спокойным. Опасно спокойным. — Это Круглов. Мой заместитель.
Я поворачиваю голову. Он поворачивает голову.
И мы оказываемся лицом к лицу. Сантиметров десять. Может, восемь. Его глаза — прямо напротив моих, и в них что-то тёмное, горячее, совсем не имеющее отношения к документам.
Секунда. Две. Три.
Воздух между нами звенит.
— Воробьёва, — говорит он хрипло.
— А? — выдыхаю я.
— Корпоративный шпионаж. Очень большие деньги на кону. И вы — единственный свидетель.
— Угу, — говорю я, глядя на его губы. Губы у него... Так, Лиза. Соберись.
— Отпустить вас в город сегодня я не могу. Это небезопасно.
— Угу.
— Гостевая спальня наверху. Вторая дверь налево.
