Заставляю себя вернуться в реальность и сконцентрироваться на буквах. Приходится читать, с первого до последнего пункта, потому что доверять Ване на слово я не собираюсь.
Условия оказываются вполне нормальными: официальное оформление, более чем достойная зарплата, отпуск, больничный, даже оплачиваемый испытательный срок.
Но вот на графике внезапно спотыкаюсь.
— С девяти до шести мне не подходит, — поднимаю на Царенко глаза.
Иван крутится в кресле, разворачиваясь ко мне лицом.
— Быстро ты. Первый день, а уже начальнику условия ставишь.
— Я не могу до шести. В пять я должна уходить из офиса.
— Почему в пять? — Интересуется лениво и как будто без особого интереса.
— Потому что мне так нужно.
— Очень содержательно. А поконкретнее?
— Нет, Вань. Или в пять, или я не смогу здесь работать.
Он чуть приподнимает брови, явно не ожидая настолько прямого и безапелляционного отказа, а я снова опускаю глаза в договор.
Про Варю я ему говорить не хочу.
Нет, я вовсе не скрываю существование дочери, просто это моя частная жизнь, в которую у Царенко нет и не будет доступа.
Я ведь имею право на частную жизнь?
Скажи я ему про дочь, начнутся расспросы и про мужа, и про развод. И тогда Иван будет в курсе, в насколько бедственном положении я нахожусь и насколько зависима сейчас от него.
А я не хочу сейчас давать ему ещё один козырь.
— Каждый день? — Спрашивает он спустя несколько секунд.
Киваю, не отрываясь от текста.
— Каждый рабочий день. Если что-то действительно срочное, предупреждаешь заранее, и я решаю, могу остаться или нет.
— Ты решаешь? — Повторяет с удивлением в голосе. — С чего бы?
Поднимаю голову и встречаю его взгляд.
— Представь себе, у меня есть жизнь за пределами твоего офиса.
— Неожиданно, но допустим. — Царенко усмехается, откидываясь в кресле. Я прекрасно вижу, как в его глазах появляется знакомый огонёк, и мысленно бьюсь головой о стену, потому что сейчас начнётся. — Допустим, в четыре пятьдесят девять клиент приносит нам контракт на сто миллионов.
— Пусть приходит раньше.
— У него самолёт задержался.
— Его проблемы.
— Он очень расстроится.
— Утешишь.
— Я плохо утешаю.
— Научишься.
Иван несколько секунд молчит, потом кивает, словно принимает условия какой-то серьёзной сделки.
— Хорошо. В четыре пятьдесят девять у меня случается сердечный приступ, — предлагает он новую вводную и прижимает ладонь к груди. — Падаю вот здесь, прямо на ковёр. Что ты делаешь?
— Вызываю скорую.
— А потом?
— В пять ухожу.
Он хохочет и качает головой. Я тоже едва сдерживаю улыбку, хотя стараюсь выглядеть максимально серьёзно.
— Бессердечная женщина. А если я вцеплюсь тебе в ногу и не отпущу?
— Иван, тебе тридцать пять.
— Вот именно. В тридцать пять особенно страшно умирать в одиночестве.
Нет, Марья, ты совсем тронулась, если решила, что вы сработаетесь.
Очевидно ведь, что никаких серьёзных, пусть даже рабочих отношений, с этим человеком построить не получится.
Ведь он буквально каждый диалог превращает в стендап шоу.
— Значит, с восьми до пяти, — возвращаю разговор туда, откуда он так старательно его увёл.
Иван, прищурившись, несколько секунд рассматривает меня.
— А всё-таки почему?
— Я же сказала, что это личное.
— А я любопытный.
— Это не моя проблема.
— Ладно…
Он встаёт и неспешно обходит стол, направляясь к двери. Поворачивает ключ в замке, после чего так же спокойно кладёт его себе в карман.
Глава 6
Марья.
В полном непонимании таращусь на дверь.
— Что ты сейчас сделал?
— Закрыл дверь.
— Это я вижу. Зачем?
— Потому что могу.
Он возвращается к столу, устраивается на краю прямо напротив меня и складывает руки на груди. На лице написано такое откровенное удовольствие, что сомнений не остаётся: передо мной опять тот самый Ваня с последней парты, которому дали новую игрушку.
— И что дальше, Царенко? — Начинаю медленно закипать.
Иван же равнодушно пожимает плечами.
— Ничего. Интересно было посмотреть на реакцию.
— Открой.
— А если не открою, что ты мне сделаешь?
— Для начала напомню, что испытательный срок работает в обе стороны.
— Грозишься уволиться?
— Предупреждаю. Я не собираюсь играть с тобой в идиотские игры только потому, что за тринадцать лет ты так и не нашёл в себе сил повзрослеть. Обиженных мальчиков я предпочитаю обходить стороной.
Ноздри его хищно вздрагивают. Самодовольная ухмылка исчезает. Взгляд вспарывает меня вдоль тела.
Синие глаза медленно сканируют, обводя линию плеч, груди, изгиб талии и бёдер. И мне кажется, что он проникает не под одежду, а под самую кожу. И видит меня настолько уязвимой, что мне иррационально хочется обнять себя обеими руками, чтобы почувствовать хоть какую-то защиту от этого гипнотизирующего внимания.
— А я не обижался, Красавина. Напротив, ты мне крайне симпатична.
— И ты решил, что я обязана быть в курсе твоих симпатий?
— Если женщина запала в душу, стоит её об этом уведомить. Чтобы была готова к посягательствам на своё сердце. И честь.
— И когда же я успела запасть в твою душу?
— Тринадцать лет назад, — выпаливает, глазом не моргнув.
С шумом выталкиваю из себя воздух.
— Вань, пожалуйста, открой дверь.
Он позволяет себе ещё пару секунд нецеломудренных разглядываний, но всё же достаёт ключ и поворачивает его в замке.
Возвращается за стол и, словно забыв о моём существовании, утыкается в монитор ноутбука.
—Граница обнаружена, зафиксирована, занесена в протокол. С восьми до пяти, я тебя понял. Заберёшь копию исправленного договора завтра. А теперь всё, Красавина, уйди с глаз моих.
Повторять дважды мне не нужно — я пулей срываюсь с места и исчезаю из поля зрения Царенко.
Каждая минута наедине с ним ощущается как экзамен для нервной системы!
К пяти часам голова моя гудит от новых фамилий, календарей, паролей и внутренних чатов. Оленька всё объясняет, иногда перескакивая с одной темы на другую, а я всё чаще поглядываю в правый нижний угол экрана компьютера.
Ровно в пять убираю свой блокнот в сумку.
— Убегаешь? — Спрашивает Оля, взглянув на часы.
— Да, мне пора.
— А босс?
— Он в курсе, — на автомате перевожу взгляд на двери его кабинета.
Я почему-то жду, что он сейчас обязательно выскочит оттуда со срочным заданием, чтобы ещё раз проверить на прочность мои границы и протестировать серьёзность намерений, но дверь остаётся закрытой.
Сматываюсь, пока меня никто не держит, а уже через сорок минут стою возле школьного крыльца и высматриваю Варю среди детей.
Замечаю не сразу.
Дочь сидит на краю невысокой клумбы чуть в стороне от остальных, положив рюкзак рядом.
Вокруг носятся дети, которых родители забирают с продлёнки. Толкаются у калитки, носятся друг за дружкой, стоят на ушах. Несколько девочек сбились кучкой возле крыльца и оживлённо что-то обсуждают.
А Варюша ковыряет носком кроссовка асфальт и смотрит себе под ноги.
Внутри неприятно ёкает.
— Варюша! — Окликаю её, машу рукой. Она вскидывает голову, бежит ко мне и широко улыбается.
Только я слишком хорошо знаю собственную дочь.
— Привет, мам! — Подлетает она ко мне.
— Привет, котёночек, — целую её в макушку. Забираю рюкзак и невольно снова смотрю туда, где всё ещё стоят девочки из её нового класса.
— Нормально. Мы делали аппликацию, а ещё мне по математике пятёрку поставили.
Говорит быстро, старательно перечисляя всё хорошее. Я слушаю и веду её к машине, но ощущение неправильности никуда не девается.
