— Хорошо.
Она сделала пометку.
— Только сразу предупреждаю: денег на реконструкцию буфета нет.
— Я пока котлету прошу разделить.
Бухгалтер посмотрела на меня поверх очков.
— С этого обычно начинается.
Кеша открыл один глаз.
— Цифры где?
Лидия Павловна, не оборачиваясь, прижала папку к груди.
— У меня.
И вышла.
* * *
Ближе к вечеру вернулась Вера.
Я к тому времени успел разобраться с частью бумаг, выяснить, что у Воронцова дома осталась ещё одна папка, и дважды машинально поискать в кармане телефон.
На третий раз поймал себя за руку.
Очень неприятное чувство. Как будто забыл не вещь, а ещё один способ думать.
Вера положила на стол лист.
— Сорок минут.
— Что?
— Потап занимался поленом, ветками и кормом сорок минут. Потом ушёл внутрь. Сейчас лежит.
Я прочитал её записи.
Время выхода. Что обнюхал. К чему подошёл. Сколько возился.
Почерк был быстрый, острый.
Внизу отдельно: «На обычный маршрут возвращался».
— Возвращался, — сказала Вера. — Дважды.
— За один день это не исчезнет.
— Я знаю.
Она произнесла это резко, потом вздохнула.
— Просто чтобы вы не решили, что мы всё исправили.
— Мы дали ему хороший кусок дня. Завтра дадим ещё. А дальше займёмся тем, почему остальной день у него такой.
Вера кивнула.
Я заметил на полях маленький рисунок: медвежья морда над поленом.
Она поймала мой взгляд и придвинула лист ближе ко мне, словно хотела спрятать рисунок среди записей.
— Это я пока наблюдала.
— Похоже.
— Уши великоваты.
— Ему не покажем.
Вера впервые за день улыбнулась без всякой осторожности.
В дверь заглянула Анна Сергеевна.
— Виктор Семёнович просит подойти к хозяйственным воротам.
— Что там?
— Говорит, дерево приехало.
Я посмотрел на часы.
— Уже отпилили?
— Он сказал: вы поймёте, когда увидите.
Мне сразу стало тревожно.
* * *
У хозяйственных ворот стоял грузовик.
В кузове лежали три толстых отрезка ствола, развилка, вывороченный пень и столько веток, словно соседний парк решил немного уменьшиться.
Виктор Семёнович разговаривал с водителем.
Заметив меня, махнул рукой.
— Успели до конца смены.
Я остановился у кузова.
Пень был замечательный. Массивный, с корнями, с налипшей землёй. Потап мог бы изучать его долго.
Если бы мы сумели протащить его через служебный проход.
— Это всё нам?
— Сергей Николаевич отдал. Из парка. У них после ветра два дерева снимали.
— А наша липа?
— И липа есть.
Я посмотрел на заместителя.
Он явно ждал одобрения.
— Хорошо, — сказал я. — Только в вольер пока ничего не несём. Вера с Аркадием Моисеевичем осмотрят. Потом решим, что куда и как крепить.
— Понятно.
— И Сергей Николаевич просто так отдал?
Виктор Семёнович отвёл взгляд.
— Ну, ему всё равно вывозить.
— Виктор Семёнович.
— Просил завтра зайти.
— По какому вопросу?
Заместитель потёр подбородок.
— У него тоже кое-что есть.
— Ещё дерево?
— Детская карусель.
Я медленно повернулся к нему.
— Какая карусель?
— Маленькая. Лошадки. Стоит третий год. Он говорит, у нас дети помладше, нам бы пригодилась.
За воротами гремел трамвай.
Из глубины зоопарка донёсся протяжный звериный голос. Потом другой.
Я посмотрел на пень.
На кузов.
На довольного заместителя.
— Сначала медведю воду, — сказал я.
— Конечно.
— Потом слонихе шланг.
— Уже принёс. В приёмной лежит.
Я не выдержал и улыбнулся.
Виктор Семёнович ответил осторожной улыбкой человека, который наконец понял, что его записная книжка снова кому-то нужна.
Мы отошли, чтобы рабочие могли подогнать тележку.
— А карусель что, совсем плохая? — спросил я.
Заместитель оживился.
— Посмотреть надо.
Вот теперь я узнал настоящего хозяйственника.
Ни одного лишнего обещания.
Только очень опасное «посмотреть надо».
Глава 3
Дома меня ждал фикус.
Он стоял на подоконнике, в большой кадке, и выглядел единственным существом, которое прежний Воронцов содержал без замечаний со стороны главного ветеринара. Земля была влажной, листья — чистыми. На одном поблёскивала капля.
Я потрогал её пальцем.
Потом поставил портфель на табуретку и пошёл осматривать квартиру.
Однокомнатная. Шкаф, диван, книжные полки. Ковёр над диваном. На кухне — стол с клеёнкой и два стула, хотя вторым, судя по стопке газет, давно никто не пользовался.
Память исправно подсказывала, где выключатель, как открыть заедающую форточку и почему левую конфорку лучше не трогать. Но чувства, что я пришёл домой, не возникало.
Я обнаружил в холодильнике яйца, кастрюлю с гречкой и кусок варёной колбасы. Понюхал колбасу. Подумал. Вернул обратно.
С яйцами договориться оказалось проще.
Пока они жарились, я достал обещанную папку. Она лежала на столе под газетой, ровно там, где и должна была.
Внутри нашлись документы по подготовке к лету, два письма из управления культуры и черновик докладной о состоянии зоопарка.
Я сел.
Воронцов писал убористо, с сильным нажимом. Несколько листов было перечёркнуто. На последнем, недописанном, он пытался объяснить, почему утверждённого плана недостаточно для ремонта инженерных сетей.
Я прочитал два абзаца.
Потом ещё раз.
Человек, в чьё тело я попал, видел проблемы. Нормально видел. Разобрал старые заявки, свёл суммы, отметил, что часть расходов просто переносили из года в год.
Вот только заканчивался его черновик просьбой «рассмотреть возможность оказания содействия».
Я долго смотрел на эту строчку.
Где-то в кухне зашипело масло.
Пришлось срочно возвращаться к ужину.
Яичница подгорела по краям, но середина уцелела. Я съел её прямо со сковородки, запил чаем и вымыл посуду.
На полке возле телефона стояла фотография женщины в зимнем пальто. Мать Воронцова. Жила в другом городе, звонила по воскресеньям. Память подкинула голос, запах пирогов, тесную прихожую.
Я отвёл глаза.
С этим тоже предстояло как-то жить.
До сна я успел выстирать рубашку и обнаружить в шкафу ещё три таких же. Воронцов, очевидно, считал, что однажды удачно выбранную одежду следует повторять.
Мне подходило.
На завтра я поставил будильник.
Он был круглый, металлический, с двумя колокольчиками сверху. Проверять, работает ли звонок, не стал. И без проверки было ясно, что в вопросах пробуждения эта вещь не склонна к переговорам.
Перед сном я открыл окно.
Из гастронома внизу выкатили что-то тяжёлое. Во дворе хлопнула дверь автомобиля. Две женщины обсуждали рассаду.
Дочь и внук остались там, куда я не знал дороги.
Я полежал с открытыми глазами, слушая незнакомый двор, потом перевернул подушку.
Утром нужно было прийти к Потапу.
С этой мыслью и заснул.
* * *
Будильник оказался страшнее попугая.
Кеша хотя бы сначала вдыхал.
Я вскочил, уронил с тумбочки книжку и несколько секунд искал кнопку на металлическом корпусе. Потом вспомнил, что кнопку искать не надо, и нажал на рычажок.
Тишина вернулась сразу.
За окном светило солнце.
На кухне я сварил два яйца, нарезал хлеб и посмотрел на колбасу.
Колбаса за ночь лучше не стала.
До зоопарка добрался на автобусе. Молодая женщина у окна уступила место старушке с огромной сумкой, старушка отказалась, женщина настояла. Сумку в итоге посадили, а обе стояли рядом и разговаривали.
Я вышел на своей остановке.
У ворот ещё не было посетителей. Сторож в выцветшем пиджаке открыл мне калитку и проводил взглядом.
— Рано сегодня, Алексей Михайлович.
— Хочу до открытия пройтись.
Он кивнул, словно давно ждал от меня именно этого.
Утренний зоопарк звучал иначе.
Без человеческих голосов всё было ближе: плеск на пруду, сухой стук копыт, скрежет тележки на хозяйственной дорожке. Из птичника доносился многоголосый спор, в котором ни одна сторона не собиралась уступать.
Марта уже вышла наружу.
Стояла в полосе солнца, медленно перебирала хоботом сено. За стеной слоновника рабочие снимали ограждение с законченного участка.
Фёдор Петрович заметил меня и поднял руку.
— Трубу вчера сменили. Сегодня заделывать будут.
— Шуметь ещё надо?
— Кусок остался. Договорились после обеда. Я её тогда заведу.
— Как новый шланг?
Служитель посмотрел на свёрнутую возле стены бухту.
— Длинный.
Он сказал это с такой осторожностью, будто слишком явное одобрение могло повредить резине.
Марта повернула голову.
Я благоразумно остался на дорожке.
— Сегодня без знакомства? — спросил Фёдор Петрович.
— Сначала документы подпишу. Потом можно и мокнуть.
Он усмехнулся.
У Потапа работа тоже началась.
Колодец был закрыт, рядом стояло ограждение. Миша вчера успел закончить в обезьяннике и вместе с помощником из хозяйственной бригады поставить временное перекрытие слива. В чашу налили немного воды для проверки. Медведь оставался во внутреннем помещении и выражал по этому поводу мнение, слышное через дверь.
На стенке бассейна темнела карандашная отметка.
Под ней вода.
Ниже, чем хотелось бы.
Нина стояла рядом с Верой.
— Ушла? — спросил я.
— Немного, — ответила Вера. — До вечера понаблюдаем. Но не как раньше.
Я присел возле чаши, не заходя за ограждение. В углу, где раньше замазывали трещину, поверхность была темнее.
— Покажите каменщику. Пусть сначала разберётся с основанием. Ещё один слой сверху нам не нужен.
— Виктор Семёнович его ищет.
— Хорошо.
Потап шумно втянул воздух за дверью.
— И вас ищут, — добавила Нина. — Из парка звонили.
* * *
В приёмной пахло свежим чаем.
Анна Сергеевна поставила передо мной стакан.
— Сергей Николаевич ждёт в половине десятого. Говорит, потом у него репетиция.
— Он выступает?
— У него выступают. Разница, по его словам, небольшая.
Я заглянул в кабинет.
Кеша висел на стенке клетки вниз головой и пытался дотянуться клювом до щеколды. Старания сопровождались негромким металлическим звоном.
— Утром закрыт?
— Уборка была. Сейчас Нина Ивановна из птичника зайдёт, выпустит.
— Он открывает?
— Эту пока нет.
Попугай замер.
Я посмотрел на него.
— Не слушай.
Он подтянулся на лапах и перебрался на жердочку с видом человека, которого напрасно заподозрили в интересе к чужой собственности.
Анна Сергеевна протянула мне листок.
— Ещё звонил Игорь Борисович. Просил в понедельник сообщить, что у нас с подготовкой к лету. Коротко.
Я посмотрел на стол, на котором вчера лежали две толстые папки.
— Сделаем коротко.
— Я так и сказала.
— А если спросит раньше?
— Скажу, готовите.
Кеша внимательно слушал.
— Алексей Михайлович занят, — сообщил он.
— Вот, — сказала Анна Сергеевна. — Хотя бы один понимает.
Я допил чай и пошёл за Виктором Семёновичем.
