Девушка даже не стала собирать одежду и пулей метнулась к выходу, оставив меня наедине с Эдгаром.
Однако когда ее нога переступила порог, она обернулась и прошептала:
— Спасибо.
Весело напевая себе под нос, я закрыла за ней дверь.
Следующие десять минут прошли в обычной подготовке к самому интересному. Пока Эдгар спал, я привязала его к кровати, засунула в рот тряпку и разлила по спальне бензин. Поставив напротив него стул, сняла маску и захрустела красным яблоком.
Он должен был видеть мое лицо.
Мне было известно об этом человеке всё. Во сколько он ложится спать. Во сколько приходит с работы и зашторивает окна. Во сколько пьет таблетки, которые я подменила на те, что медленно разрушают организм.
Этот город должен был понять, что переходить дорогу семье Виндзор — путь в один конец.
— Просыпайся, ублюдок! — рявкнула я и ударила его по щеке.
Эдгар застонал и приоткрыл один глаз, но тут же поморщился, по всей видимости, от головной боли. Я скривилась от отвращения, когда одеяло соскользнуло с его тела, обнажив сморщенный член.
Нужно будет отрезать его перед уходом и забрать себе, как трофей. Кстати, сделать из них коллекцию — неплохая идея.
Эдгар, наконец, столкнулся со мной взглядом и непонимающе нахмурился. Его глаза округлились, когда он осмотрел спальню и задергал конечностями, понимая, что привязан к кровати.
Я откусила яблоко и усмехнулась.
— Хороший вид, не правда ли? Ту девушку ты тоже привязал, чтобы она не сопротивлялась? Знаешь, на одну секунду я задумалась, стоит ли убивать тебя, но ты развеял мои сомнения.
Он застонал и начал вырываться, но его действия были похожи на попытки муравья сбежать от голодного льва. Вязать узлы меня научил отец, а в этом ему не было равных.
— Если ты думаешь, что я пришла мстить за ту девушку, то глубоко ошибаешься, — хмыкнула я, вернувшись на стул и закинув ногу на ногу. — У меня не такие добрые намерения. Единственное, что мне нужно от тебя — это покаяние за тот день. Пятое сентября две тысячи второго года.
Сначала его брови недоуменно подскочили к поседевшим волосам. Но потом, когда Эдгара охватило осознание, он во всё горло закричал.
Ожидаемая реакция.
Конечно, этот ублюдок помнил. Невозможно не запомнить самое жестокое убийство, которое когда-либо происходило в Таннери-Хиллс.
— Я дам тебе минуту на последнее слово. Воспользуйся им с умом, Эдгар.
Поднявшись со стула, я подошла к нему и вытащила ткань изо рта.
— Я ничего не делал! — рявкнул он, глотая воздух. — Меня заставили наблюдать и следить за охраной. Я-я... Господи, что это за запах? Это б-бензин? Ты чертова психопатка!
Я закатила глаза на неудачные попытки оправдаться. Затем сжала руку в кулак и обрушила удар на его челюсть. По обрюзглому лицу потекла кровь, от вида которой даже кости завибрировали от удовлетворения.
— Вы все говорите, что ничего не делали и просто наблюдали. После такого ответа твои сообщники сразу оказывались в могиле.
Его мышиные глазки стали такими испуганными, что я не сдержала смеха. Забавно наблюдать, как пятидесятилетний полицейский мочится себе в штаны при виде двадцатилетней девушки, которая, по его мнению, может только раздвигать ноги.
Шах и мат, патриархат.
— Так это... это ты... Ты убила их всех... Боги, пожалуйста, отпусти меня...
— Ты знаешь, как меня зовут?
Тяжело сглотнув, он покачал головой.
— Татум, — прошептала я, растягивая губы в улыбке. — Татум Виндзор. Или же... Татум Джинкс.
Пазл в его голове наконец-то сложился. По щекам потекли слезы, потому что он понял, что живым отсюда не уйдет. Как и остальные пять человек, чьи тела покоились на глубине девяти футов или растворялись в баках кислоты в заброшенном трейлере, который пришлось снять, чтобы избавляться от тел и улик.
— Пришло время веселья, Эдгар.
Под его крики я откусила яблоко и принялась медленно жевать его. По пальцам, скрытым перчатками, потек сладкий сок.
С каждым укусом он дрожал всё сильнее. В его голове, наверное, прокручивались сотни пыток, которым я могла подвергать его.
Быстрая смерть — благословение для таких, как он. Мне нравилось мучать своих жертв, часами разрывая их мышцы и купаясь в густой крови. Но больший кайф приносил момент, когда они... ждали. Ждали моих действий, как смертной казни.
Для Эдгара у меня было припасено несколько видов пыток, но выбрала я самый изощренный. Достав из рюкзака металлическую клетку, посмотрела в красные глаза Дискордии и улыбнулась.
— Привет, любовь моя. Ты, наверное, проголодалась? Мамочка не кормила тебя несколько дней...
Я бросила взгляд на мечущегося по кровати Эдгара.
— Кажется, мы нашли тебе ужин.
Пытки крысами брали начало с шестнадцатого века, но спустя много лет они по понятным причинам устарели. Убийцам нравилось издеваться над жертвами другими, более современными способами, однако когда пару месяцев назад я увидела в магазине этого злого зверька, то поняла, что он станет моим лучшим другом.
— Что ты, черт возьми, делаешь? — завопил Эдгар, когда я достала из сумки железную маску. — Нет, пожалуйста, не надо! Послушай, давай поговорим... Я знаю, кто ты... Я не хотел этого делать!
Хихикнув себе под нос, я закрепила вытянутую маску на его лице и просунула Корди в отверстие.
По бокам у приспособления имелись решетки, но задняя и нижняя части были литыми. Эдгар понял, для чего предназначалась такая конструкция, поэтому взревел от ужаса.
Его крики ощущались как ангельская песнь.
Мрачно улыбнувшись, я достала из сумки горелку и покрутила перед его лицом.
— Мне придется тебя немного подогреть, Корди. Прости, но за такой ужин ты скажешь мне спасибо.
Включив горелку, я направила ее на заднюю часть маски.
Из страха и инстинкта самосохранения крыса бросилась к его лицу, ища пути отступления. Я снова откусила яблоко и провела языком по верхним зубам, когда выступила первая капля крови.
С каждым криком и мышиным писком меня охватывало облегчение. Мне не терпелось увидеть, как Дискордия превратит это вечно ухмыляющееся лицо в кровавое месиво.
Данте Алигьери в «Божественной комедии» писал:
«После долгой распри они придут к крови».
Он ошибался только в одном: иногда кровь становится не концом вражды, а ее началом.
Я долго размышляла над тем, правда ли человек становится убийцей в тот момент, когда наносит удар. Однако теперь знала — убийство начинается гораздо раньше.
С первой мысли о том, что чужая жизнь стоит меньше твоей. С первого желания переступить черту. С первого мгновения, когда чужое лицо перестает быть лицом и становится препятствием, которое нужно устранить.
А потом остается лишь кровь.
И заветная тишина после нее.
Бенедикт Стерлинг
Лиам Браун
Эдмунд Дэвенпорт
Джон Фостер
Мейсон Грант
Эдгар Гановер
Тридцать минут спустя я стояла на другой стороне Таннери-Хиллс и жевала яблоко, наблюдая за поднимающимся в небо столпом дыма. Дискордия сидела на моем плече вся окровавленная, но сытая и довольная.
Моя девочка.
— Хорошо поработали, — хмыкнула я и косо посмотрела на нее. — Пойдем отмоем тебя. Не хочу до конца жизни носить тебе передачки в тюрьму.
Развернувшись, я напоследок подняла голову к небу и нашла взглядом знакомую светящуюся точку. Планету, входящую в пояс Койпера.
Эрида.
Если ты видишь это, Алистер Тюдор, то знай...
Скоро на его месте будешь ты.
Потому что Круг Данте и те, кто хотел нажиться на людской беде, должны заплатить за каждый смертный грех. Если расплатой не собиралось заниматься правительство, я с радостью возьму эту ношу на себя и доберусь до каждого, кто хоть как-то причастен к событиям две тысячи второго года.
Если бы не они, всё было бы иначе.
Я была бы счастлива.
Хоть профессор Тюдор не приложил руку к произошедшему, он также не сопротивлялся и пресмыкался перед Вершителями. Он имел право приехать в мой, блядь, город и расхаживать по нему, как новопровозглашенный король, пока боль продолжала скручивать мое едва бьющееся сердце.
Они умрут. Все до единого.
Медленно и мучительно.
E l’un l’altro si rode.
Один пожирает другого.
Данте написал это об Италии, разрываемой враждой. Но разве человек не устроен так же? Мы пожираем друг друга словами. Предательством. Завистью. Любовью, которая подталкивает к глупым поступкам.
Иногда руками, потрошащими внутренности.
Мне известно об этом лучше многих.
И всё же каждый раз, когда я смотрела на свои ладони, мне хотелось верить, что они не сделали меня таким же чудовищем, от которых я избавлялась.
Ад и правда пуст.
Все черти здесь...
Глава 4
Каждый день с того вечера в баре я посвятил тому, чтобы узнать, кто такая Татум Виндзор.
Возможно, я немного следил за ней.
Возможно, для меня немного взломали ее данные.
Возможно, на меня могли подать в суд, но давайте честно: никто не пойдет против одного из членов семьи Тюдор. Наши предки действительно занимали английский престол. Сейчас мы тоже занимали его, но метафорически.
Можно было и раньше догадаться, что Рэтт оставит ключ от бункера своей дочери. Это меняло мои планы. Убийство откладывалось до того момента, пока я не узнаю, где она прячет его.
Сделать это будет не так легко, как я думал.
Татум Виндзор была маленькой загадкой. Она умело скрывала свою вторую личность, поэтому никто даже не предполагал, что она и есть серийная убийца, о которой кричат все новостные источники.
У нее были странные привычки. Например, Татум грызла кончик волос и морщила нос, когда сидела на моих занятиях, выполняя задания. Она сдирала красный лак на ногтях, отвечая кому-то на сообщение. Когда подходила к трейлерному парку, где жила с матерью и отчимом, то переступала ворота только правой ногой, как какая-то суеверная ведьма.
Думаю, в другой жизни она и правда была ведьмой, маленькой Сабриной, только вместо кота и доброй улыбки у нее была омерзительная крыса и ухмылка, перед которой трепетали от страха даже мужчины.
Кстати, о крысе. Она проносила ее на занятия и подкармливала макаронами, которые брала в контейнере на обед. Я ненавидел этих грызунов, и, кажется, они меня тоже, поскольку не просто так эта маленькая стерва пыталась выпрыгнуть из ее сумки, когда я проходил мимо.
Что еще мне удалось узнать о Татум?
Она чертовски умело пробиралась под кожу и добивалась желаемого.
После ситуации в первый учебный день я понял, что ей от меня нужно. Пропуск в тайное общество или информация, которой я обладал. Она думала, будто я приехал в город, чтобы занять место погибшего Тайлера Бэйли, и я не стал убеждать ее в обратном.
Пусть подбирается ко мне ближе. Пусть ищет ответы.
Она не заметит, как я совершу последний удар.
Было забавно наблюдать, как она веселится с Эдгаром Гановером. Я даже поаплодировал ей стоя. В прямом смысле стоя, потому что следил за ней в тот день, чувствуя кипящее в жилах удовлетворение. Кажется, эта девчонка могла посоперничать со мной в разнообразии пыток.
Пока она отправляла его на тот свет, мои глаза не отрывались от неба, на котором сверкала одна-единственная звезда.
Нет, не звезда. Планета, которая находилась в поясе Койпера.
Эрида.
Было в этой девушке что-то, что привлекло внимание моих внутренних демонов, жаждущих искупаться в ее крови.
Может, цепкий взгляд, скрывающий сотни тайн, где для каждой нужно подобрать ключ. Может, нож под форменной юбкой академии или смертоносный блеск в глазах, граничащий с жаждой насилия. Может, хриплый смех, при звуке которого я каждый раз задавался вопросом, что так рассмешило эту маленькую дикарку.
Я находился в шаге от того, чтобы взять Татум Виндзор на преподавательском столе, когда она нагло соблазняла меня, лаская себя пальцами, после чего препарировать ее и испить сладкой крови.
Ее вкус до сих пор ощущался на моем языке — терпкий и медовый, как выдержанное вино.
Хотелось ли мне зарыться между ее бедер и провести языком по сладкому месту, о котором я вспоминал чаще, чем стоило, погрузиться внутрь и так сильно укусить клитор, чтобы она заплакала от боли?
К сожалению, ответ очевиден.
Вызов в дымчатых глазах заставил что-то внутри меня пробудиться ото сна, хотя я понимал: это противоречит всему, чему я должен придерживаться.
Контроль. Спокойствие. Хладнокровие.
Месть.
Именно это чувство двигало мной многие годы, когда я убивал, убивал и еще раз убивал. Ни разу мне не хотелось отложить последний удар, потому что меня заинтриговала жертва. Всё могло закончиться одной ночью — проследить, замахнуться ножом, пропороть горло.
Но такой приговор для Татум казался слишком унылым.
Эта девушка могла оказаться моим самым прекрасным творением, которое я вкушу, использую, а потом разрушу, забив последний гвоздь в крышку гроба ради той, кто на самом деле была достойно жить.
Но она больше никогда не сделает это.
Не увидит солнце.
Не соберет цветы.
Не погладит меня по волосам.
Достаточно.
Когда я зашел на подземную парковку, выбросив из головы гнетущие мысли, телефон в кармане завибрировал.
— Да, Лучиано?
— Ты, piccolo marmocchio!4[4] Забыл, как я учил тебя нажимать на кнопку и брать трубку? После трех гудков ни одна девушка не пойдет с тобой на свидание, а ты проигнорировал восемь моих звонков!
Я закатил глаза и снял с сигнализации черную Aston Martin.
— Прошу прощения, но теперь я не могу болтать с тобой в свободное время, потому что меня терроризируют глупые подростки.
— Не оскорбляй бедных детей, — шикнул Лучиано. — Представляю, как им приходится уживаться с твоей недовольной мордой, когда ты не в настроении. Пощади малышей.
Я тихо усмехнулся и сел в машину, бросив на пассажирское сиденье кожаную сумку.
— Представляю, как Гретте приходит уживаться с твоей недовольной мордой, когда ты не в настроении, старик. Кстати, передавай ей привет. Она уже соскучилась по своему любимцу?
— Это Алистер? О, amore mio!5[5] — раздался на заднем фоне ее звонкий голос. — Ты прилетишь к нам на выходные? Я приготовила такой вкусный минестроне, просто пальчики оближешь!
Лучиано тяжело вздохнул.
— Дорогая, мне нужно обсудить с Алистером важные дела. Ты можешь подождать меня на кухне?
На другой стороне послышалось копошение, после чего Лучиано раздраженно закряхтел. Видимо, Гретта огрела его кастрюлей по голове и выпроводила на улицу.
Я мысленно отбил ей пять.
Лучиано и Гретта были единственными людьми, которым я бы доверил свою жизнь, за исключением Дэмиена и Тессы. Именно они оказали мне поддержку, когда в возрасте восемнадцати лет отец отослал меня на обучение в Лондон за неспособность держать рот закрытым.
Если бы не семья Манчини, я бы, наверное, уже давно лежал под землей с простреленной головой или следами от веревки на шее.
Особняк Тюдоров всегда был местом, где правили авторитетность и расчетливость. Но там, на солнечных берегах Тосканы, которую омывало Тирренское море, я впервые ощутил спокойствие.
— Эта женщина доведет меня до белого каления, — пробормотал Лучиано, и я услышал, как он затягивается сигаретой. — Я позвонил тебе не просто так, Али. Вчера мы встречались с Каза Делле Омбре. Ты можешь говорить?
Мышцы сразу же напряглись.
Бросив взгляд на часы, я завел машину и плечом прижал к уху телефон. Пальто снимать не стал, потому что осень в Таннери-Хиллс всегда была промозглой.
— Что случилось?
— Тебя не прослушивают?
— Я же говорил, у меня есть человек, который может взломать систему безопасности Белого Дома. — Ладно, я немного утрировал, но всё же. — Говори, что случилось, или мне первым рейсом вылетать в Италию?
— Боже упаси, сиди на месте.
Я выехал с парковки и направился в сторону академии.
Занятие начиналось через десять минут. Хоть де Кастро стелился передо мной, зная, что Тюдоры управляют городом, он всё равно мог сделать мне выговор.
А последнее, что мне сейчас нужно — привлекать внимание.
— Отношения между Вендеттой и Каза Делле Омбре стали еще напряженнее, — пробормотал Лучиано. — Вчера на встрече Габриэль Эррера подстрелил, блядь, нашего Босса. Этот маленький гаденыш начинает мне надоедать.
— Он дал ответ по поводу брака с Нерией?
Лучиано фыркнул.
— Ты сам знаешь эту девчонку. На первой встрече она расцарапала ему лицо.
Удивился ли я? Если честно, не особо.
Нерия Кастафиоре часто приезжала к нам во Флоренцию. Ее отправлял туда человек, воспитывающий ее с самого детства — Рокко Кастафиоре. Именно он управлял одним из самых могущественных синдикатов Италии, Вендеттой. Лучиано Манчини был Консильери, его советником, так что о криминальной структуре и отмывании денег мы с Нерией знали всё.
Никто не был уверен, живы ли ее родные родители. Нерию подбросили на порог преступного клана, когда она еще не умела разговаривать. Ее родная мать, по нашим предположениям, была латиноамериканкой: об этом говорили ее яркая внешность и характер, от которого каждый рвал на себе волосы.
Неудивительно, что она отказалась от брака с сыном Босса Каза Делле Омбре, верная своим принципам.
Никто до сих пор не понимал, почему Габриэлю нужна именно Нерия, ведь у Рокко есть родные наследницы. Эта девушка — черное пятно для синдиката. Подкидыш, выросший в окружении диких зверей.
Когда я готовился к приезду в Таннери-Хиллс, то узнал, что Нерия переходит на четвертый курс АЗК и тесно общается с Леонор Монтгомери. Они вместе состояли в модельном агентстве ее матери Терезы, пока Леонор не перешла к Беверли Холланд, возглавившей компанию «Siren`s Wisper», а Нерия полностью не ушла из индустрии.
Не то чтобы я интересовался модой, но должен был знать все связи в этом городе.
— Да, я помню, как в мои девятнадцать Нерия чуть не отрезала мне член.
— Алистер, язык! — пропыхтел Лучиано. — Ты напугал бедную девчонку, когда вышел в коридор без полотенца.
Усмехнувшись, я остановился на светофоре и побарабанил пальцами по рулю.
— Но если серьезно, то это дерьм... Точнее, неприятно. Ты и сам знаешь, что нам нужен союз с Каза Делле Омбре. Благодаря связям с Картрайтами они обогнали нас в вооружении, держат большинство портов не только Италии, но и Англии, вдобавок к чему крышуют тех, кто нацелился на нас.
Лучиано тяжело выдохнул.
— Ты не помогаешь, Али. Все знают, что для Вендетты настали тяжелые времена. Если солдаты почувствуют нашу слабость, они пойдут против Босса... — Он ненадолго задумался. — Кстати, до меня дошли слухи, что Эррера уже помогал Синнерсу.
Я удивленно выгнул бровь.
— Действительно? Когда это было?
— У тебя одна попытка.
— Аукцион?
— В точку.
Нажав на педаль газа, я провел ладонью по легкой щетине и повыше сдвинул очки.
— Что связывает Картрайтов с Кругом?
— Старший из братьев провел год в рабстве. Они начали копать под общество, когда мальчишку спасли. В то же время погибла его родная мать — Вивьен Ван Дер Майерс.
— Они с Дарси кровные брат и сестра? Черт, да ты шутишь.
— Привыкай к бразильскому сериалу, племянник. Кто-то отправил Картрайтам приглашение на аукцион, чтобы убрать Адриана и Ричарда.
Шестеренки в голове мгновенно закрутились.
Значит, Татум тоже была там.
После перестрелки Адриан Картрайт, поставляющий вражескому синдикату оружие, попал в кому и до сих пор из нее не вышел, а Ричард долго поправлялся, но вернулся к управлению городским советом.
— Они серьезно настроены взять под контроль весь Таннери-Хиллс.
Я узнал о Круге Данте в восемнадцать лет. Когда отец понял, что я задаю опасные вопросы и становлюсь угрозой, он отослал меня в столицу. Потребовалось много лет, чтобы встать на ноги, взять в руки управление компанией и отправиться на ее поиски.
Печально, что они не увенчались успехом, а привели меня сюда.
Вершители — высшая каста Круга Данте — сохраняли полную анонимность как его участников, так и тех, кто пользовался их услугами. Отец с матерью хранили секреты общества так, словно от этого зависела их жизнь, но это не мешало мне воздавать за грехи каждому, из-за кого я лишился... всего.
Каждый из Вершителей знал, что первоначально идеи Круга отличались от тех, что они пропагандируют сейчас. Основатели считали, что отчищают мир от зла — преступников, насильников и убийц, совершающих бесчеловечные деяния.
Новые поколения Вершителей считали, что занимаются тем же, но с одной ремаркой.
Они карают слабых.
Людей, которые не способны защищаться. Людей, которые не вписываются в их идеалы о сильном обществе, что строится только на власть имеющих.
Если ты находишься внизу пищевой цепочки, тебя сжирают. Это главный принцип тех, кто обладает могуществом.
Они не знают, что такое эмпатия.
Люди для них — объект.
— Али, ты же знаешь, что никак не мог помочь?
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— Не делай из меня дурака, stronzo, — проворчал Лучиано. — Те люди попали туда не по твоей вине.
— О, теперь ты ругаешься.
— Не заговаривай мне зубы. Я знаю тебя с пеленок, Алистер Тюдор. Ты был ребенком, когда ее забрали. И ты был ребенком, когда узнал правду. Не смей думать, что мог изменить это.
Я крепко стиснул челюсти.
— Мне потребовалось десять лет, чтобы вернуться в Таннери-Хиллс. Сколько людей похитили и убили за это время, Лучиано? Скольких мы могли спасти?
— Ты не спасешь никого, если полезешь в войну без стратегии и обороны! — вырвалось из него рычание. — Ты должен был уяснить один урок. Один, блядь, урок. Войны не ведутся без подготовки. Ты не спасешь ни одну жизнь, если умрешь.
Подавив нарастающий в груди гнев, я постарался вернуть себе ускользающее спокойствие. Лучиано был одним из немногих, чье слово действительно многое значило для меня.
Я доверял и всегда прислушивался к нему.
