Страница 2 из 3
Выжила. Выжила девчонка, кровинка моя!
До сих пор, вспоминая те страшные дни, я холодел. Никто не мог дать гарантий. Я сам не понимал, что именно ее спасло: то ли мои отчаянные попытки применить знания из будущего в этом веке мясников, то ли неустанные, исступленные молитвы, то ли невероятная жажда жизни в этом хрупком тельце. Но она вытащила свой счастливый билет. И теперь, слава богу, на ее личике начали проступать чуть заметные, робкие мазки розового румянца. Хотя она всё еще оставалась такой же прозрачной, невесомой худышкой, как и во время той проклятой болезни.
— Ну, раз они все разбежались по своим девичьим делам, то, выходит, тебе одной всё достанется... — ласково улыбнулся я, бережно, словно хрустальную вазу, усаживая дочку к себе на колени. — Готовься слушать от меня новую сказку.
Ее глазки радостно вспыхнули, но вдруг она нахмурила тонкие бровки и остановила меня жестом маленькой хозяйки.
— Подожди, батюшка! Надобно сперва кликнуть твоих писарей. Негоже, чтобы сказка эта не записанной осталась. А то потом осерчают на меня и сестрицы, и племянник мой, что я одна всё услышала, — совершенно деловитым, рассудительным тоном, забавно контрастирующим с ее кукольным личиком, выдала Наташа.
Я рассмеялся, откинув голову.
— Распоряжайся, царевна! Как скажешь, так и будет!
— Ну какая же я, батюшка, царевна? — она поправила кружевной воротничок, смешно вздернув носик. — Я — Великая княжна.
Я заглянул в ее чистые, глубокие глаза, и улыбка моя стала мягкой, как воск.
— А для меня, девочка моя, ты даже не царевна. Для меня ты — самая что ни на есть императрица сердца моего.
Я отшутился, но голос мой дрогнул. В ответ на эти слова она бросилась мне на шею с такими нежными, крепкими обнимашками, от которых прорвалась уже не одна слеза, а сразу несколько. Я прижал ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие детским мылом и травами волосы.
Приятно, черт возьми. Ради таких мгновений и стоило ломать хребет самой Истории.
***
Кронштадт.
1 сентября 1725 года.
Ледяной балтийский ветер рвал полы тяжелого суконного камзола, бросал в лицо мелкую соленую морось, но я даже не щурился.
С застывшим, строгим лицом, возвышаясь над толпой сановников, я стоял на помосте. Рядом со мной, вытянувшись в струну, затаив дыхание, стоял Наследник. Сегодня мы принимали экспериментальный шлюп.
Для непосвященного взгляда это был просто небольшой, хищно скроенный корабль. Но этот «малыш» был способен огрызаться так, что мало не покажется никому: на его борту щерились черными жерлами сразу шесть тяжелых карронад. А на носу и корме покоилась главная тайна Империи — два экспериментальных нарезных орудия. Созданные по принципу уже взятых нами на вооружение егерских штуцеров и продолговатых пуль к ним, эти пушки были способны посылать снаряды на немыслимую для этого времени дистанцию, да еще и со снайперской точностью.
Но главное инженерное чудо заключалось даже не в калибрах. Днище корабля тускло горело в пасмурном свете. Обшивка была выполнена из меди.
Сколько бы мои инженеры ни бились над чертежами, сколько бы копий ни сломали, пытаясь произвести максимальные расчеты прочности и плавучести, сколько бы гениальный, выписанный в Россию молодой Леонард Эйлер ни помогал им в сложнейших математических вычислениях — всё равно сейчас, в эти минуты, воздух можно было резать ножом от напряжения. Было чертовски волнительно.
Даже мне. Человеку, который доподлинно знает, что мы идем единственно верным технологическим путем. Человеку, который уверен, что по всем законам физики этот корабль уж точно не пойдет ко дну. Вот только взять и по щелчку пальцев выбросить из головы первобытные страхи и предрассудки было крайне сложно. Ибо с каждым вдохом балтийского ветра, с каждым прожитым здесь днем я всё больше становился живым, плотским человеком этого сурового времени, а не просто холодным наблюдателем из будущего.
Глухо, надрывно заскрипело дерево. Стапели начали двигаться.
Сотни рабочих, напрягая жилы до звона, на канатах толкали громаду корабля в углубленную часть рукотворного залива кронштадтской верфи. Мое сердце забилось где-то в горле, норовя выпрыгнуть наружу. Удивительно. В своей прошлой жизни я никогда не был заядлым «мореманом». Относился к кораблям с определенной прохладой и сугубо потребительски: ну да, никогда не страдал морской болезнью, любил при случае прокатиться на пароме где-нибудь в отпуске или выпить кофе на палубе прогулочного теплохода. Не более того.
Моя прошлая жизнь была другой. Скоротечной. Ритм того будущего был настолько молниеносным, парализующим по сравнению с тем монументальным временем, в котором я жил сейчас, что на вдумчивое созерцание просто не оставалось минут. Там всё решали самолеты: прыгнул в кресло, открыл ноутбук, закрыл глаза — и ты на другом конце континента. И рейсы всегда подбирались так, чтобы ни дай бог не потерять лишнего часа на стыковке. Мы вечно куда-то неслись, не чувствуя веса земли под ногами.
А здесь... Здесь вес имело всё. Каждое бревно, каждый выкованный гвоздь, каждая пролитая капля пота.
С диким, первобытным скрежетом массивный корпус корабля начал неотвратимо скатываться вниз по смазанным направляющим. Мастеровые на пределе сил придерживали его на толстенных пеньковых канатах, стравливая их сантиметр за сантиметром, чтобы шлюп не разогнался слишком быстро и борта не зачерпнули воду при ударе.
Секунды растянулись в вечность.
Удар! Тяжелая медь вспорола свинцовую гладь залива. Огромные, пенные крылья брызг разлетелись в разные стороны, окатив стоящих у воды людей холодной купелью.
Канаты обмякли. Корабль тяжело качнулся с борта на борт, словно принюхиваясь к своей новой стихии, выровнялся... и замер, гордо покачиваясь на волнах.
Он был на воде. Он держал удар.
Ведущий корабел, недавно произведенный в капитан-командоры, Федосей Скляев стоял на борту вместе со всей своей командой, которая и занималась постройкой этого экспериментального шлюпа. Вцепившись одной рукой в поручни капитанского мостика до побеления костяшек, а другой исступленно, размашисто крестясь, Скляев шумно, со свистом выдохнул лишь в тот момент, когда понял: корабль не идет ко дну.
И как только к нему пришло ясное осознание того, что шлюп уверенно держится на воде, даже не достигнув расчетной ватерлинии (хотя инженеры предполагали, что под тяжестью металла осадка будет глубже как минимум на аршин), палуба ожила. Подмастерья Скляева, словно деловитые муравьи, брызнули в разные стороны. Они рассыпались по кораблю, ныряя в трюмы, лихорадочно проверяя, нет ли течи, замеряя осадку и на ходу строча пометки в свои пухлые рабочие гроссбухи.
Я тяжело шагнул к самому краю влажного пирса. Адъютант тут же почтительно подал мне тяжелую бутылку французского шампанского, за горлышко привязанную длинным тросом к мачте шлюпа. Перехватив ее поудобнее, я размахнулся и со всей силой, какая только была в моих руках, швырнул бутылку в борт корабля.
Стекло со звонким хрустом разлетелось вдребезги. Кипенно-белая пена благородного вина зашипела, стекая по тускло мерцающей медной обшивке.
И тут верфь взорвалась. Нет, это не был взрыв, спровоцированный порохом, но эмоции хлынули наружу.
Раздался оглушительный рев. Аплодисменты, ликующие выкрики офицеров смешались со свистом. Простые мужики-рабочие, стоявшие плотной стеной позади, срывали с голов мокрые шапки и с восторженным матом швыряли их в серое балтийское небо. Мы это сделали.
Но я понимал: это лишь начало адской работы. Новую технологию мы сейчас только нащупывали, пробовали на зуб. Теперь этому шлюпу предстояло идти от Кронштадта к Петропавловской крепости — туда, где мы прямо сейчас, вгрызаясь в дно, отчаянно пытались углубить фарватер. Затем начнутся жесткие ходовые испытания: короткие выходы на день-два, учебные артиллерийские стрельбы, возвращение в сухой док Кронштадта, дотошная проверка каждого дюйма медной обшивки на предмет повреждений. Если выдержит — корабль пойдет в штормовую Балтику, до самой Риги, вернется, и мы вновь будем смотреть... А там, глядишь, и короткий период северной навигации подойдет к концу.
— Вот, Ричард... Да и ты, Осип, крепко думайте. Думайте, как на те линейные корабли, которые вы скоро казне сдавать будете, такую же медную обшивку ставить, — не оборачиваясь, бросил я стоявшим неподалеку ведущим корабелам Империи: британцу Ричарду Броуну и Осипу Наю.
— Будем смотреть, государь, — осторожно, с сильным акцентом отозвался Ричард, потирая подбородок.
— А ты не только смотри, англичанин. Ты делай! — жестко отрезал я, поворачиваясь к нему и сверля его тяжелым взглядом. — Хватит с нас того, что из-за вашей спешки корабли через пару лет насквозь гниют! Всё из-за того, что сырое, недосушенное дерево в набор пускаете.
— Государь... — Броун упрямо набычился, защищая свою честь. — Вот когда дойдет до нас сухой, выдержанный лес от Брянска да из Казани, вот тогда и можно будет говорить...
— А ты мне не перечь! — рыкнул я, обрывая его на полуслове. — Корабль с моим именем когда достроишь? Его, почитай, уже перестраивать пора, а не на воду спускать! И вот еще что... Крепко подумай: а нужно ли нам на этот флагман волочь сто старых пушек? Если с теми же боевыми задачами теперь легко справятся и восемьдесят шесть орудий, но совершенно другого, нового типа?
Закончив отчитывать корабела, я всё же смягчился. Сделал шаг вперед и по-отечески, тяжело похлопал растерянного англичанина по плечу — пусть знает, что государь гневается, но ценит.
Затем я отвернулся, взял за теплую ладошку притихшего внука и, тяжело опираясь на массивную трость, медленно пошел прочь от пирса. Холодный, пронизывающий ветер сделал свое дело, и сегодня не на шутку прихватило поясницу, напоминая о возрасте этого тела.
Мы направлялись к раскинутым шатрам, где уже гремела посуда и накрывались столы для праздничного пира. Я терпеть не мог эти пьяные, шумные застолья. Но такова доля правителя: иногда нужно просто стиснуть зубы и выдерживать этот ритуал до конца, чтобы явить свою монаршую благосклонность людям, которые своими мозолистыми руками куют будущее великой Империи.
От автора:
НОВИНКА!Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942-го в теле молодого красноармейца, которого отправляют в Сталинград.Вокруг самое пекло войны. Снайпер превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов. Враги зовут его Призраком Сталинграда.Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает группа из лучших снайперов вермахта.ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/601543
Петербург
14 сентября 1725 года
Я откинулся на высокую спинку кресла и бросил на дубовый стол тяжелую стопку бумаг. Сводные ведомости. Итог масштабной аудиторской проверки, вытянувшей из меня уйму нервов. Но это была приятная усталость, какая может быть после того, как выполнишь действительно сложную работу. И когда вначале выполнения этой работы казалось, что не факт, что получится.
Пришли сообщения от губернаторов, частью и от ревизоров сведения приходили. От купцов собирались данные, от военных даже. Все это было огромным пластом информации, которая скоро будет направлена в создаваемый Государственный Императорский Архив. Пусть меня еще одним добрым словом вспомнят историки из будущего. Для них работы уже немерено, а будет больше.
В кабинете пахло сургучом и стылой невской водой из приоткрытого окна. Могло бы и табаком, но я не курил и при мне уже не курили. Может не так эта зараза в России распространяться будет. Тоже польза. Я поднялся, заложил руки за спину и прошелся по скрипучему паркету, раскладывая в голове полученные цифры по полочкам.
Вывод напрашивался неутешительный. Как ни крути, а выходило, что мой «реципиент» — настоящий Петр Великий — население страны всё-таки сократил. И сократил значительно. Северная война, работа в болотах Петербурга, каналы и верфи сожрали людей больше, чем чума. Ну и рекруты, конечно.
Сведения пришли и от донских казаков, примерные и от яицких. Много к ним сбежало людишек. Очень много. И это те, кто перестал быть налоговым резидентом. Но была надежда, что старообрядцы выйдут из тени, а их “теневых” до одного миллиона, и тогда покроется эта убыль населения. Ну и переселенцы и нужно в экономику постепенно, но постоянно, вовлекать и степняков.
Так что проблемы есть и большие, но тот случай, когда имеются сложные, но решения. Работать засучив рукава и все будет.
На этот раз к подсчету статистики мы подошли не с парадного входа, а с черного. Использовали косвенные методы. Считали не только по сказкам губернаторов, но даже по мельницам: брали объем вырабатываемой муки и высчитывали, сколько ртов в трех близлежащих селах эта мельница может прокормить.
Но главным прорывом стали церковные данные — метрические книги и исповедные росписи. Раньше этот важнейший источник при ревизиях почему-то игнорировался. Возможно, попы просто саботировали работу светских чиновников. Зато теперь они вдруг начали помогать, да так бойко, что перья скрипели.
Ларчик открывался просто: Феофан Прокопович, верный рупор моих реформ, начал жестко выстраивать свою команду. Выражаясь языком моего родного времени, сейчас в Синоде и епархиях шла серьезная кадровая чистка. А священнослужителям ничто человеческое не чуждо: всем хочется возвыситься. Или хотя бы остаться при своих. Но архиепископ спит и видит себя митрополитом, простой епископ бьется за богатую кафедру с большим числом приходов. И Феофан этим карьеризмом виртуозно дирижирует.
Да, Тайная канцелярия тоже не дремлет, приглядывая за самим Феофаном, но пока крамолы за ним не водится. Есть у него свои слабости, своя «нравственность», но без жесткой хватки его просто сожрут другие владыки. Особенно после того, как мы разгромили церковную оппозицию, пойдя на открытый конфликт.
Я остановился у окна и снова посмотрел на стол. Сведя воедино муку, росписи попов и отчеты фискалов, я получил реальную цифру. Пятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч человек. Мало. Катастрофически мало для такой империи.
Но главная проблема была даже не в этом. Мужская часть этого населения, облагаемая налогом, в ведомостях категорически не билась с реальными сборами подушной подати.
Я резко обернулся. В углу кабинета, замерев серой тенью, сидел Андрей Иванович Остерман.
— Что это? — спросил я, подойдя к столу и с силой ткнув пальцем в итоговые цифры. Я смотрел на вице-канцлера тяжело, в упор, словно котенка макал носом в ту субстанцию, которая должна быть в лотке, а не в тапке.
Остерман только чуть повел бровью. Лицо — непроницаемая маска. У него, как и у других министров, было достаточно времени не просто ознакомиться с моей пространной аналитической запиской по итогам аудита, но и вызубрить ее наизусть.
— Ваше императорское величество, — голос Андрея Ивановича звучал мягко, почти вкрадчиво. — Об этом уже докладывали. Сборы подушной подати по губерниям на данный момент составляют не более сорока долей от положенного. Чаще меньше.
— А ты не перекладывай с больной головы на здоровую, Андрей Иванович! — оборвал я его, опираясь костяшками пальцев о столешницу. — Губернаторы у вас во всем виноваты? Нет, не только они. Всё положение дел в моей империи прямо сейчас основано на тотальной лжи и приукрашивании! Если подушная подать в казну не собирается, значит, с этим нужно что-то делать.
Этот разговор мы заводили уже не в первый раз. Я прекрасно понимал механику процесса. Я знал, почему подать не собирается в полном объеме, и знал, чем хитрые губернаторы перекрывают перед столицей эти огромные недоимки. Жить-то им хочется. Никто не желает повторить участь сибирского губернатора Гагарина, которого мой предшественник вздернул на виселице за казнокрадство.
Поэтому на местах крутились как ужи на сковородке. Где-то втихую завышали сборы с питейных заведений и кабаков. Где-то драли с инородцев двойной ясак пушниной, выжимая местное население досуха. И всё это ради того, чтобы не только набить собственный карман, но и наскрести хотя бы половину от требуемой подати, отправив ее в Петербург красивым отчетом. Система гнила, и этот гнойник нужно было вскрывать.
Самое поразительное в этой гнилой арифметике заключалось в другом. Оказывается, в сенате негласно считалось: если губернатор сумел собрать хотя бы половину положенного налога — он уже молодец. Крепкий хозяйственник. Значит, как-то выкрутился, заткнул дыры, а остальное — ну, дело житейское. Очковтирательство вместо эффективного администрирования.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелая, душная ярость — наследие темперамента Петра. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
— Твои предложения?! — жестко бросил я, чувствуя, что теряю самообладание. Моя рука дернулась. Мне до одури захотелось отвесить полновесную, мужицкую оплеуху по этой хитрой, невозмутимой физиономии.
Остерман даже не моргнул. Привык уже? Давно по мордасам не отхватывал? Исправим.
— Убрать подушный налог, ваше императорское величество, — спокойно, как о погоде, произнес вице-канцлер. — И вернуть подворное обложение. Платить не с души, а со двора.
Я перевел тяжелый взгляд на Бестужева.
— А ты что скажешь, Алексей Петрович? Бестужев благоразумно потупил глаза, разглядывая носки своих башмаков с серебряными пряжками. Понимал, старый лис, что в воздухе пахнет грозой и тяжелой дубинкой. — У ляхов при подворном сборе таких недоимок, как правило, не водится, государь, — осторожно выдохнул он.
Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Обошел стол и остановился напротив них. — Я на кой ляд вас здесь держу? — спросил я тихо. Очень спокойно.
Эта тишина удивила их куда больше, чем если бы я начал крушить мебель. Да я и сам себе удивился. Просто в эту секунду внутри меня окончательно проснулся тот самый циничный, въедливый аудитор из двадцать первого века, который уже больше полугода обживал это царственное тело. И этот аудитор сейчас радовался. Я нащупал опухоль. Проблема была вскрыта, оцифрована и лежала передо мной на столе. А если проблема ясна — решение обязательно найдется.
Вот только менять подушную подать на подворную, как у поляков, я категорически не собирался. Мы это уже проходили до реформ Петра: введи налог на двор — и крестьяне тут же начнут хитрить, сгоняя по три-четыре семьи за один забор. Тот же хрен, только вид сбоку. Налогооблагаемая база снова рухнет.
Я заложил руки за спину и начал медленно мерить шагами кабинет. Министры следили за мной, как мыши за котом. — Подумайте вот о чем, — произнес я, чеканя слова. — Что, если брать подать не с мертвой или беглой души, и не с деревянного забора? Что, если брать налог с обрабатываемой земли? С десятины.
Остерман нахмурился. Его аналитический ум тут же начал искать изъяны. — Земля-то разная бывает, государь. То, что для мужика под Новгородом — голый песок, не родящий хлеба, то для мужика под Тулой — тучный чернозем. Разная история выйдет. Справедливости не сыскать.
— Верно, Андрей Иванович, — кивнул я. Эта мысль пришла ко мне не сейчас, я обдумывал ее долгими бессонными ночами. — Земля разная. Потому и налог должен быть разным.
Я подошел к доске и взял кусок мела. Нужно было сделать систему гибкой, но предельно понятной.
— Мы разделим всю пахотную землю империи на категории. На ранги, — я быстро начертил на доске четыре колонки. — По моей задумке их будет четыре. Первый ранг — лучшие, плодородные черноземы юга. С них налог берется по высшей ставке. Урожаи там такие, что крестьянин подать выплатит исправно и сам внакладе не останется.
Мел стучал и скрипел по доске в повисшей тишине.
— Далее — промежуточные категории, по убыванию качества грунта. Четвертый ранг — это суглинки и пески. Земля, почти непригодная для хлеба, но годная под другие хозяйственные нужды. Под репу, капусту или ту же картошку, которую мы сейчас внедряем.
Я отряхнул пальцы от меловой пыли и повернулся к министрам. — Сейчас крестьянин под Белгородом на жирном черноземе и крестьянин на Ижорских болотах под Петербургом платят одинаково. Это абсурд. Северные земли нельзя судить по меркам житницы. Моя система хороша всем, кроме одного...
Я замолчал, глядя в окно на серую Неву. Я прекрасно видел уязвимое место своего плана. Как только мы введем ранги, возникнет колоссальная возможность для коррупции. А главное — в стране катастрофически не хватало обученных людей, геодезистов и счетоводов, способных сложить дважды два и правильно обмерить наделы.
— Нам нужно выстроить всё так, чтобы и крестьянину, и помещику было выгодно брать в оборот как можно больше пустошей, — продолжил я, возвращаясь к столу. — Для этого необходим жесткий реестр. Кадастр всех земель империи. Я должен точно знать, где у нас чернозем, а где глина. Я оперся руками о стол и жестко посмотрел в глаза Остерману. — Иначе, Андрей Иванович, наши с вами хитрые губернаторы завтра же запишут все тульские и рязанские черноземы в бесплодные пески. И в бумагах выйдет так, что в России вообще негде сеять. Сделают всё, чтобы платить с десятины не четыре копейки, а две. Эту лавочку я прикрою. Готовьте указ о создании землемерных комиссий. Мы пересчитаем каждый клочок русской земли.
— Сколько же это работы, государь… — Остерман сокрушенно помотал головой, представив масштабы. Переписать каждую десятину в огромной империи казалось задачей невыполнимой. — Нужен реестр. Кадастр, Андрей Иванович. Эту работу необходимо провернуть за три-четыре года, — отрезал я. — И по мере готовности списков вводить новое поземельное уложение о податях по губерниям. А пока реестр не составлен, я не вижу никаких других возможностей, кроме как на один год перестать собирать подушную подать вовсе.
Сидевший в кресле у окна Иван Тихонович Посошков — наш главный теоретик-экономист — при этих словах аж открыл от негодования рот. Он судорожно схватился за грудь, и я на секунду испугался, что старика прямо сейчас хватит апоплексический удар.
Его можно было понять. Из всех государственных доходов больше половины давала именно подушная подать. На втором месте прочно сидели откупные за производство и продажу хмельных напитков — «кабацкие деньги». И это был страшный показатель. Выходило, что немалая часть населения империи прямо сейчас отчаянно спивается только ради того, чтобы государственная роспись — наш бюджет — сводилась без дефицита.
Я отвернулся от министров, подошел к стене, где висела огромная карта южных рубежей, и задумчиво провел пальцем по линии Дикого поля. — Далее. Повелеваю: по возвращению основных армейских частей из Крымского похода, выбрать отличившихся солдат и унтер-офицеров и дать им чистую отставку. Уволить из армии с почетом.
Это требование, на удивление, не вызвало в кабинете бурных пререканий. Военную реформу мы обсуждали в узком кругу уже не один месяц. Мои министры понимали, к чему я клоню: мы создавали с нуля целую социальную группу. Новое подсословие бывших служивых, свободных людей с оружием и землей на границе.
— Государь, не ослабит ли это нашу армию накануне новых кампаний? — всё же закономерно усомнился Остерман, прищурившись. — А для того, Андрей Иванович, нужно дать строжайшее указание полковым командирам: выбирать тех, кто в годах, но еще крепок. Тех, кто еще способен бабу в постели порадовать, ребенка зачать да крепкий дом своими руками поставить, — я обернулся и посмотрел на вице-канцлера.
— Костяк армии — это мужики в самом соку, отслужившие лет пять-семь. До этого срока они толком воевать не умеют, пороху не нюхали. А вот после десяти-пятнадцати лет непрерывных походов солдат превращается в руину. Болезни, цинга, ревматизм от сырых окопов, плохо сросшиеся кости. Идти в штыковую из них уже никакие.
Я не столько объяснял это министрам, сколько размышлял вслух, выстраивая логику. Если бы не острая необходимость держать штыки наготове, я бы демобилизовал куда больше людей. А так — выходила скорее идеологическая акция, демонстрация царской милости.
Из армии выйдут в лучшем случае несколько тысяч человек. Но выйдут не с пустыми руками, нищими калеками, а с колоссальным государственным «подъемным» капиталом. Рядовому по моему указу полагалось 65 рублей. Сумма по нынешним временам астрономическая. А сержант за безупречную службу и выход на землю получал целых 170 рублей.
На эти деньги бывший солдат в столицах, конечно, не зашикует, но на юге — купит стройматериалы на крепкий пятистенок, а то и сам построится. Сможет справить хорошую одежду, взять корову, несколько коз, пару свиней, десятка два кур для расплода. Плюс от казны каждому отставнику полагался щедрый подарок — тяжелый плуг с настоящим железным лемехом.
Оставался только вопрос тягловой силы. С конями всё было непросто. Я рассчитывал, что в Крыму нашим войскам удастся взять богатый полон — не менее двухсот тысяч татарских лошадей. Но насколько эти легкие степные скакуны-аргамаки да ногайские лошадки пригодны для тяжелой сельскохозяйственной работы? Для крестьянского выживания?
Я снова посмотрел на карту, на бескрайние просторы южных степей. В принципе, татарского коня можно приучить ходить в плуге. Вопрос в другом. Жирную, слежавшуюся веками черноземную земельку Дикого поля такая лошадка в одиночку не потянет. Да и паре степных коней тащить железный сабан сквозь переплетенные корни ковыля будет мучительно тяжело. Чтобы поднимать такую вековую целину, нужны не скакуны. Тут нужна пара мощных, круторогих волов. И этот вопрос государству тоже придется как-то решать.
Я снова посмотрел на разложенные по столу ведомости. Сквозь сухие столбцы цифр отчетливо проступала карта потенциальных пожаров. Некоторые регионы империи были просто взрывоопасными. Взять то же Нижнее Поволжье или бескрайние степи южного Урала и Сибири. Да, на данный момент нам удалось замириться с башкирскими тарханами и договориться с калмыками, так что в ближайшие месяцы масштабных бунтов оттуда можно не ждать. Но это была лишь отсрочка.
— Господа, мы должны смотреть правде в глаза, — я обвел взглядом министров. — На юге и на Урале почти нет русского поместного дворянства. А ведь именно дворянские усадьбы — это становой хребет и опора нашего трона на местах. Случись там серьезный бунт инородцев — на кого нам рассчитывать? На армию? Мы не можем бесконечно дислоцировать там десятки регулярных полков.
Остерман и Бестужев молча кивнули. Они это прекрасно понимали. Содержание одного линейного полка где-нибудь в оренбургских степях обходится казне вдвое дороже, чем дислокация такого же полка в европейской части России. Снабжение растянуто, дороги чудовищны. И чем хуже становится логистика, тем быстрее растет ненависть местного населения к русским гарнизонам. Причина банальна: командиры не допустят, чтобы их солдаты пухли с голода. А наличие в руках ружья и примкнутого штыка очень быстро превращает реквизицию провианта в обыкновенный грабеж и мародерство.
— Ладно, подробнее об этом после обеда. Распорядитесь, чтобы к моему возвращению на столе лежала большая подробная карта империи, — подытожил я, отходя от окна. — Мы детально определим те уезды, куда начнем заселять наших ветеранов-отставников. После этого канцелярия подготовит именные рескрипты губернаторам этих земель.
Это, конечно, была не совсем царская работа. Можно было бы скинуть всю эту рутину на того же Остермана. Но я хотел, чтобы первая волна демобилизации и расселения прошла под моим жестким личным контролем. Во-первых, одно только упоминание моего имени способно заставить ленивых губернаторов оторвать седалища от бархатных кресел и начать работать. Во-вторых, мне нужно было, чтобы мои министры окончательно уяснили: расселение солдат не может быть хаотичным.
Это был тончайший социально-политический инструмент. И пользоваться им следовало ювелирно.
У меня были свои, скрытые резоны, озвучивать которые вслух я пока не собирался. Чтобы Россия могла рвануть в промышленный век, мне необходимо в будущем переломить хребет крепостному праву. Сейчас всем помещикам империи оно кажется абсолютным благом и основой мироздания. Забери у них рабов — они меня завтра же табакеркой в висок ударят или шарфом задушат. Чтобы пойти против элиты, государю нужна альтернативная опора. Сила, способная одним своим существованием изменить баланс.
Моя цель — чтобы лет через двадцать хотя бы пять-шесть процентов мужского населения страны составляли отставники и их потомки. Класс крепких, лично свободных, вооруженных и лояльных короне мелких землевладельцев. Если они пустят корни, то в случае дворянского мятежа грудью встанут на защиту империи и императора, давшего им землю и волю. По сути, я запускал столыпинскую аграрную реформу на два века раньше срока. Да, в мое время она была реализована коряво, но сама идея создать класс фермеров, которым есть что терять — абсолютно гениальна и жизненна.
Часом позже я вошел в просторный зал заседаний Государственного совета.
— Ну что, господа, послушаем османского посланника? — произнес я, тяжело опускаясь в кресло во главе длинного стола.
От автора:
История попаданца в наполеоновскую эпоху, от самодельной лупы до первого в России оптического прицела. От беглого подмастерья до поставщика Двора ЕИВ.
https://author.today/reader/486964/4626117
Петербург
14 сентября 1725 года
Сперва в тронный зал — скромный и, я бы даже сказал, по-спартански убогий в сравнении с тем ослепительным великолепием, каким он мог бы обрасти в иной реальности при Екатерине II, — чеканным шагом вошел Мориц Августович Саксонский.
Этот породистый паразит, зять ни дать ни взять, всё-таки нашел изящную возможность увильнуть от порученных ему пыльных инженерных работ. Накануне мне на стол уже лег подробный доклад: крепости и редуты строятся. В кои-то веки всё возводится в надлежащем виде, ну как было написано. Когда казна исправно выделяет деньги, а главное — когда за воровство нещадно бьют по рукам и рубят головы, отчего бы не строить?
Тем более сейчас, когда внушительные контингенты русских войск и наши союзники утюжат Дикое поле с таким методичным азартом, что разрозненным партизанским отрядам крымских татар ничего не остается, кроме как бросать кочевья и спешно уходить на запад и южнее, под спасительную длань султана.
Но теперь у Саксонского появилось новое, куда более деликатное поручение. Ему надлежало конвоировать турецкую делегацию, которая до этого бестолково металась по всему Северному Причерноморью в поисках того, с кем вообще можно вести диалог.
Послание, предложение временно замириться, султану в Стамбул мы отправили, а вот дипломатов для разъяснений на местах я намеренно не оставил. Бегать по степям за боевым генералом Ласси, который по-хозяйски обосновался в Бахчисарае, османы отказались. Да и в целом вести переговоры в захваченном бахчисарайском Ханском дворце, где сейчас находился штаб Крымской армии, оказалось для турецкой гордости совершенно неприемлемым. Ведь сам факт официальной встречи в столице Крымского ханства с русскими автоматически подтверждал бы полную потерю его суверенитета.
Конечно, тянуться в холодный, продуваемый ветрами Петербург туркам хотелось и того меньше. Но что им оставалось? Приходили сведения и от агентуры Неплюева и от других, что не готовы османы к масштабной войне с нами. Им еще с персами замириться нужно.
Так что приезд османского посланника был важнейшим маркером. Они вознамерились вести переговоры исключительно ради того, чтобы выиграть время, связать нам руки и не дать прямо сейчас ударить на Константинополь. В Блистательной Порте явно трезво оценили баланс сил: на волне небывалого подъема и сокрушительных побед над татарами наши полки вполне могли погнать к Босфору и самих турок.
Признаться, и в нашем генералитете царили схожие, весьма горячие настроения. Михаил Михайлович Голицын, министр военных дел, был ярым, как сказали бы в будущем, ястреб, желал войны.
Многие считали, что мы действуем преступно медленно и упускаем идеальный момент. Поэтому я долго и мучительно взвешивал варианты, досуха выжимая свои аналитические способности: всё ли я делаю правильно? Стоит ли откладывать решающий бросок на год, или нужно бить прямо сейчас, собрав в кулак все имеющиеся силы?
Нет. Нам жизненно необходим этот год. В идеале — даже два. Туркам, конечно, нельзя давать опомниться, но за год они вряд ли сумеют кардинально перестроить свою армию. Даже согласование с французами, своими тайными союзниками, заняло бы времени больше года, а о подготовки войск с новыми французскими карабинами, и того больше. А вот мы — сумеем. Костьми ляжем, но сделаем нашу армию еще более эффективной.
Новая кампания потребует ошеломить противника невиданным доселе оружием, которым должны быть плотно насыщены передовые части русской армии. Параллельно нужно закрыть вопрос с Великим Ираном — как предпочитают величать себя сами персы, хотя для остального просвещенного мира они всё еще остаются Персией.
Кроме того, я как воздуха ждал вестей от Меншикова. Нам была критически необходима успешная показательная акция в Средней Азии. Только так мы получим рычаг давления на персов, чтобы те с перепугу не бросились под вассальную зависимость от Османской империи.
Да, персы сейчас уже не те бойцы. До прихода к власти действительно жесткого и деятельного падишаха Надир-шаха у нас еще есть окно возможностей. Да и придет ли он к власти в этой реальности? Теперь это будет напрямую зависеть от его лояльности мне лично и Российской империи в целом.
Между тем персы, хоть и трещали по швам, проигрывая османам войну, но всё еще держались. Они, словно вязкая глина, оттягивали на свои фронты значительные турецкие силы. В этой Большой Игре тот, кто, образно говоря, первым «женится» на Персии, получит на руки сильнейший козырь и контроль над всем регионом. И я твердо намеревался заключить этот геополитический брак раньше, чем Стамбул окончательно поглотит слабеющего соседа.
Если экспедиция Меншикова увенчается успехом и среднеазиатские ханства, Хива, будут покорены Россией, на персов начнет давить еще и эта новая угроза — нависающая сверху, с северо-востока. Оказавшись меж двух огней, они неизбежно качнутся в нашу сторону. Ну а я, в свою очередь, предложу им ровно столько автономии, чтобы этот союз показался персидской знати спасительным благом, а не оккупацией.
Мой зять, изящно звякнув шпорами, отвесил по-европейски выверенный поклон и сухо, по-военному, начал доклад:
— Как и было велено Вашим Величеством, турецкую делегацию нарочито медленно везли через самые крупные города. Мы устроили им настоящий театр: всячески показывали такое скопление войск, от которого у них в глазах рябило. Порой доходило до смешного: один и тот же полк драгун, едва скрывшись за лесом, спешно переоблачался в другие мундиры, менял плюмажи и уже через пару часов маршировал навстречу османам как свежий гренадерский батальон. Провезли их и через Москву, дав в полной мере ощутить, насколько это бескрайний и тяжеловесный город.
Да, идея этой затяжной экскурсии была предельно ясна: до икоты напугать турок концентрацией огромного русского войска. Пусть эти силы не стояли прямо на границах с Османской империей, но их пугающая близость должна была отрезвить горячие головы в Стамбуле.
Мы демонстрировали им не только мундиры, но и бесконечный, неисчерпаемый мобилизационный ресурс империи. Конечно, мы прекрасно понимали: сделай турки шаг вправо или влево от наезженного Московского тракта — и взору откроется совсем иная картина с редкими нищими деревеньками. Но зачем нашим противникам знать эту изнанку?
И десятки тысяч солдатских сапог мы показывали не просто для хвастовства. Да, если турки с перепугу начнут массово увеличивать свою армию, в этом тоже есть серьезный стратегический резон. Османская империя, чья экономика и так скрипит, гарантированно надорвется, пытаясь прокормить и вооружить полумиллионное войско.
Это чистой воды экономическая диверсия. Но главное — послы должны были своими глазами увидеть: Россия готова. Она будет иметь кратное численное преимущество, если война начнется прямо завтра. А значит, и сговорчивость турецкого посланника, когда он предстанет перед троном, возрастет многократно.
И вот делегация уже топталась в тронном зале. Стоящий неподалеку вице-канцлер Остерман задумчиво перекатывал в тонких пальцах огромный, глубокой синевы сапфир — личный дар турецкого султана. Рядом на бархатной подушке покоился ятаган из узорчатой стали, хищный и грозный, заточенный так, что пущенная по лезвию волосинка распадалась надвое. Намек читался кристально ясно: султан сказочно богат, раз может позволить себе разбрасываться такими камнями, а оружие его янычар бьет без промаха. По крайней мере, именно так хитроумный Остерман трактовал мне тайный язык восточной дипломатии.
Признаться, таких щедрых подношений от врага я не ожидал. Что ж, приятно. Камушек и впрямь оказался выдающимся. Уж не знаю, сколько в нем карат, но стоил он целое состояние и явно заслуживал получить собственное имя в императорской сокровищнице.
Я тяжело посмотрел на посланника сверху вниз.
— Говори, с чем пожаловал. Зачем проделал такой долгий путь? — голос мой под сводами зала звучал гулко и жестко. — Надеюсь, за время дороги ты успел понять: Россия вдоль в десять раз больше, чем поперек. И земель у нас больше, даже чем у султана. И людей у нас куда как больше, чем на всей земле твоего султана.
Последнее – ложь чистой воды. Османская империя все еще самая населенная страна Европы. Вторая – Франция, мы лишь четвертые. Но будет ли об этом знать посол? Россия и для своих союзников – страна загадок и вымыслов. А для врагов, тем паче.
— Земли великого падишаха, халифа всех мусульман невозможно посчитать. Весь мир — его земля, и лишь вопрос времени, когда это поймут остальные, — немедленно огрызнулся посланник, дерзко вскинув подбородок.
Переводчик почти синхронно перевел.
Я с интересом присмотрелся к нему. Выглядел он не совсем типичным турком. Внешне, конечно, похож, но вот одет был больше на европейский лад. Это лишь доказывало одно: мне предстоит вступить с этим султаном — Ахмедом Третьим — в крайне серьезное, хитроумное и бескомпромиссное противостояние.
«А вдруг в этом витке истории кровавого восстания в Константинополе так и не случится, и янычары не свергнут Ахмеда Третьего? — мелькнула у меня отрезвляющая мысль. — Что, если он всё-таки сможет удержать в узде свое духовенство и старые элиты, проведя модернизацию, похожую на ту, что затеяли мы в России? Тогда нас ждет изнурительный геополитический бег на очень длинную дистанцию».
— Ну, для того чтобы все земли принадлежали султану, их сперва нужно суметь отобрать, — обманчиво спокойным тоном парировал я. — Готов ли твой повелитель к тому, чтобы насмерть сражаться за весь мир? С европейскими монархами? С моей империей? С персами, да хоть бы и с самим китайским богдыханом?
Я бил в самое больное место, в самую уязвимую точку османской гордыни. Бил так точно, что посланник, человек явно не робкого десятка и искушенный в умении держать лицо, всё же едва заметно скривился.
Да, османы наглухо застряли в прошлом со своими доктринами. Султан для них всё ещё Халиф — безоговорочный повелитель всех правоверных, хотя на деле это давно уже не так. Их политическая парадигма, по которой «всё подлунное царство по праву принадлежит падишаху», изжила себя. Но они упорно продолжают претендовать на все земли. Абсолютно на все.
А в реальности картина вырисовывается совершенно иная. Как начали их нещадно бить с тысяча шестьсот восемьдесят третьего года под Веной, так и покатилось: поражение за поражением. Единственным светлым пятном для Порты за эти десятилетия стал лишь катастрофический для нас Прутский поход Петра Великого в Молдавию. И то, что турки сейчас относительно успешно воюют с персами — это не столько османская военная гениальность, сколько удачное стечение обстоятельств: Россия и Порта, совершенно не сговариваясь, начали теснить слабеющий Иран с двух разных сторон.
— Мой великий владыка, падишах и султан всех османов, спрашивает тебя, русский царь: когда ты уведешь свои войска из Крымского ханства? — чеканя слова, произнес турок. — Мой правитель великодушно обещает тебе, что все виновные в том варварском набеге на твои земли будут сурово наказаны. Твоя честь будет отмщена. Так что теперь ты можешь с миром возвращаться обратно в свои пределы.
Я лишь холодно усмехнулся, глядя на него в упор. Действительно, он обязан был попытаться взять меня на испуг. Видимо, там, в роскошных дворцах на берегах Босфора, свято верят, что я должен бояться новой войны с Османской империей как черт ладана. Мол, после унизительного окружения на реке Прут русский царь больше не осмелится даже смотреть в сторону юга, не говоря уж о том, чтобы бросать открытый вызов.
Но на меня это прутское недоразумение никак не действовало. Та катастрофа была следствием преступно несерьезного подхода к делу, пьяного головокружения от полтавских побед над шведами. Это был жестокий, но бесценный урок, пренебрегать которым сейчас было бы верхом глупости.
Трезво проанализировав Прутский поход, мы прекрасно поняли, как маневрировать. Поняли, что нельзя класть все яйца в одну корзину, бездумно растягивать коммуникации и лезть в мешок на вражеской территории. К войне нужно подходить со всей звериной серьезностью, а не превращать армейский поход в затяжную попойку с балами, распутством и откровенными оргиями. Ведь тогда добрая половина петровского двора выехала в причерноморские степи словно на увеселительную прогулку! Думали, раз разбили лучшую армию Европы, то и с остальными шутя справимся.
А турки, бесспорно, сильны. Как минимум — неисчислимо многочисленны. Воинского духа им не занимать. Порядка и европейской дисциплины в их рядах, правда, маловато, но звериный боевой дух, а не гнилой душок, у янычар определенно присутствует.
— Я бы даже не обратил внимания на эти дерзкие слова, если бы ты трусливо не прикрывался именем своего правителя, — медленно, чеканя каждый слог, произнес я. — Я глубоко уважаю султана и не хотел бы затевать с ним пустой ссоры. Но мы лишь вернули исконно русские земли, которые когда-то принадлежали еще киевским князьям — Тмутараканское княжество. А что касается обещаний покарать виновных в набегах… Думаю, с этой задачей мы и сами прекрасно справляемся. Наши штыки карают надежнее.
Ох, как же больно это ударило по раздутому самолюбию турка! Желваки на его скулах так и заходили. Однако он должен быть благодарен, ведь я мог принять его совершенно иначе. Во-первых, помурыжить в приемных месяц-другой, заставив унизительно ждать аудиенции, как это обязательно сделали бы в Константинополе, отправь я туда своего посланника. Во-вторых, я вполне мог заставить его стоять передо мной на коленях или вовсе приказать распростереться ниц по старинному обычаю, как это было принято при приеме послов у византийского императора.
И, признаться, такие мысли у меня мелькали. Это был бы изящный исторический отсыл к тому, что Москва — Третий Рим. Ну, или теперь уже блистательный Петербург. Как минимум, именно Россия является истинной правопреемницей Византии, а уж никак не Османская империя, лишь захватившая ее древнюю столицу.
Из-за одного этого корневого, идеологического спора у нас не оставалось ни малейшего шанса быть с турками приятелями или даже сохранять прохладный нейтралитет. Уверен, что и в Диване — правительстве при османском султане — прекрасно понимают: небывало возросшая мощь России неизбежно сулит череду тяжелых войн. Это наше экзистенциальное противостояние.
Правда, в моих планах было ограничиться всего одной войной. Но войной скорой, безжалостной и победоносной. Иначе то передовое оружие, которое сейчас в великой тайне начинает массово производиться на наших мануфактурах, уже через какие-нибудь лет десять-пятнадцать попросту не сработает. Прагматичные европейцы обязательно переймут наш опыт, скопируют чертежи, а затем заботливо начнут учить турок, как правильно сопротивляться русским новшествам. Так что у нас есть только один шанс сорвать банк. И мы должны использовать его по максимуму.
— Так что конкретно ты предлагаешь, посол? — нарушил я повисшую тишину. — Я не могу уделять тебе слишком много времени. Говори прямо и отправляйся обратно к моему брату, падишаху и султану всех османов.
Посол ответил не сразу. Он тяжело попыхтел, раздувая ноздри, словно разъяренный бык на арене. Только что копытами не пытался взрыхлить идеально уложенный дубовый паркет тронного зала.
— Мой великий султан в ближайшее время не хочет с тобой войны. Он предлагает заключить перемирие, — наконец выдавил из себя турок.
— Перемирие заключается лишь тогда, когда война уже идет, — холодно отрезал я. — Значит ли это, что мой венценосный брат признает: мы уже воюем?
— Если ты не уводишь свои полки из Крыма, то так оно и есть.
— Если я не ухожу из Крыма... А Россия оттуда не уйдет, запомни это крепко. Но если мой брат действительно жаждет перемирия, то пусть для начала снимет железные цепи в устье Дона! — последнюю фразу я бросил предельно жестко, всем телом подавшись вперед и едва сдержавшись, чтобы не ударить посохом по полу.
Мой замысел был не сложным к пониманию. Мне был необходим свободный проход для военных судов, которые уже спешно строятся на воронежских верфях и часть из которых уже спущена на воду. По Дону — прямиком к Азову и Крыму. Оставлять наш новый южный форпост полностью беззащитным перед угрозой масштабных турецких морских десантов мне никак не улыбалось. Хотя уже в самое ближайшее время на полуостров будут направлены опытные корабельные команды. Они начнут строить даже не полноценные линейные корабли, а тяжелые артиллерийские площадки — массивные плавучие батареи, призванные медленно, но уверенно курсировать вдоль побережья, наглухо прикрывая своим огнем наиболее уязвимые для вражеского десанта бухты полуострова.
— Ты молчишь? — угрожающе тихо спросил я, слегка подавшись вперед. — Тогда слушай внимательно. Если мне де-факто уже объявлена война, то я немедленно начинаю полномасштабные военные действия. Все те войска, которые сейчас расквартированы в городах и мимо которых ты проезжал, по одному моему слову придут в движение. Двести пятьдесят тысяч отборных воинов, прекрасно обученных, с тяжелой артиллерией и быстрой кавалерией, отправятся на юг. И прежде всего они огненным валом пройдутся по вашим пограничным твердыням. Как скоро твой султан сможет прийти на выручку осажденным гарнизонам? И запомни: так, как в прошлый раз я брал Азов — с долгими осадами и заминками, — больше не будет. Это будет решительный, кровавый и обязательно победоносный штурм. Но пока я предлагаю выбор. Я прошу лишь об одном: чтобы была немедленно снята цепь через реку...
— Мы подпишем перемирие. Но лишь перемирие, царь, — процедил сквозь зубы турок. По его побелевшему лицу было видно: он чувствует себя загнанным в угол.
— Тогда мне больше не о чем с тобой разговаривать. Мой канцлер проведет оставшиеся протокольные переговоры и подпишет бумаги. Мои условия я озвучил. И они незыблемы, как слово русского императора, — отрезал я.
Посланник прекрасно понял, что дипломатическим языком его только что послали к черту. Коротко поклонившись, уже без прежней восточной спеси, он развернулся и быстрым, нервным шагом покинул тронный зал.
Я тяжело опустился в кресло и посмотрел в сторону Андрея Ивановича Остермана, который всё это время хранил абсолютно каменное выражение лица.
— Что скажешь, канцлер? Чересчур грубо я провел переговоры?
— Ваше императорское величество, уже одно то, что вы вообще снизошли до личной беседы с этим пашой, который при дворе султана мало что решает, — это более чем неслыханная вежливость, — невозмутимо ответил Остерман.
— А ты, я погляжу, начинаешь неплохо разбираться в тонкостях восточных характеров, — усмехнулся я. — Алексей Петрович, а ты что скажешь? Что приметил? — обратился я к Бестужеву.
— Осмелюсь заметить, государь, они могли бы согласиться и на большее, — задумчиво произнес вице-канцлер, потирая подбородок.
— А нам большего пока и не надо, — покачал я головой. — Если мы начнем жадно торговаться и выжимать из них всё прямо сейчас, то потом, когда придет время начинать настоящую войну, мы выступим в роли вероломных агрессоров. Но мы и без того прекрасно поняли друг друга. Выходит, что турки, равно как и мы, просто выгадывают время. И вот теперь, господа, нам ни в коем случае нельзя потерять персов. Нужно аккуратно, но сильно поднажать на них, чтобы они официально признали свой вассалитет от России.
Я обвел взглядом присутствующих чиновников и по их вытянувшимся лицам отчетливо прочитал: они посчитали меня сказочником. Идея бескровно подмять под себя древнюю Персию казалась им фантастикой.
Но я-то знал то, чего не ведали они. Знал, что персы в самое ближайшее время — если я, конечно, ничего не предприму — от безысходности объявят о своем вассалитете Османской империи, чтобы не быть вырезанными. Знал, что они готовы потерять свою государственность. Да, в той реальности это было лишь краткосрочным явлением, потому как вскоре нашелся деятельный полководец Надир-шах, который, по сути, развязал успешную войну за независимость. Но факт остается фактом: раз уж персидские элиты этого поколения способны сломаться и пойти под руку османам, не найдя в себе сил категорически отринуть предложения турок, то почему бы этому не произойти в отношении Российской империи?
Они ментально готовы лишиться суверенитета из страха. Важно лишь найти правильные аргументы и предложить им нашу защиту.
— Вот и думайте, господа министры, что именно им можно предложить. Но так, чтобы Каспийское море навсегда осталось внутренним озером России, — припечатал я, подводя итог. — А с другой стороны, я велю немедленно послать вестовых к Меншикову. Пусть Александр Данилович быстрее решает вопрос с Хивой. Если у него там всё выгорит, мы сможем давить на персов с двух сторон стальными клещами. При этом еще и навяжем им нашу «братскую помощь» в войне с османами. Выхода у них просто не останется.
— Но мы же не собираемся воевать с султаном уже в этом году? — с каким-то затаенным отчаянием спросил Остерман.
Как я уже успел заметить, этот хладнокровный интриган начинал откровенно нервничать, когда не разгадывал конечной цели предпринимаемых мною действий. Его пугала непредсказуемость. А как, скажите на милость, объяснить этим умнейшим людям восемнадцатого века концепцию «прокси-войны»?
— Зачем нам самим открыто участвовать в этой бойне? — я усмехнулся. — Разве что какие-нибудь лихие казаки захотят пошалить за кордоном. Естественно, на официальном уровне мы их строго осудим: мол, это не наши регулярные части, а самоуправство отдельных степных атаманов. Но при этом из тайной казны мы щедро заплатим им золотом. Заплатим так много, чтобы казаку, если уж выпадет ему такая доля, было не обидно сложить свою буйную голову за интересы империи.
Я обвел взглядом притихших министров.
— Что нам мешает тайно выдать оружие, которого у нас теперь скопилось немало? Особенно с учетом того, что армия стремительно переходит на новые образцы. Старые мушкеты, устаревшие пушки, да и весь тот колоссальный арсенал, что мы захватили у турок — почему бы не отправить всё это добро грузинам? Армянам? Ну и, конечно же, самим персам. Главное, чтобы они не разгромили османов подчистую — это им всё равно не по силам, — а надолго увязли в позиционной резне. Они должны сдерживать турок ровно настолько, чтобы у тех не было ни ресурсов, ни времени провести успешные переговоры и принудить Персию к выгодному для султана миру.
Сказал — и сам порадовался: на словах всё звучало исключительно гладко и красиво. Теоретически эта многоходовочка была вполне осуществима. Но как только я мысленно представил, какой колоссальный объем черновой работы предстоит проделать... Как скрытно организовывать эти тяжелейшие логистические цепочки поставок оружия, даже с учетом того, что непроходимые горы Кавказа нам в помощь...
— Проработайте это, господа министры. Тщательно и в строжайшей тайне, — велел я. — Это жизненно важно для России. Наш порох, наш свинец, наше железо — всё это должно бесперебойно попадать к персам, а через них, возможно, и ко всем остальным народам, над которыми нависла тяжелая пята османского султана.
Я усмехнулся.
— Не робеть! У нас все только начинается! Не смотри, что я старик. И шведам чтобы больше ни рубля не передавали. Что же это такое, что сто тысяч им даем? Зачем? Чтобы не напали? Нет. Ни рубля, – сказал я.
От автора:
«Американские горки» советского попаданца. Глубинное государство, спецслужбы, мафия — один против всех. Реалистично. Без роялей. https://author.today/work/489344
Петербург.
