Ника
Мой мир больше не будет прежним.
Я поняла это не сразу.
Не в тот момент, когда Адам Рустамович держал меня в палате Толика, а я рыдала ему в халат и пыталась не развалиться на части. Не тогда, когда он сказал, что я вернула человеку жизнь. Не тогда, когда впервые назвал меня Никой так, будто это имя вдруг стало чем-то важным.
Нет.
Все менялось медленно.
Почти незаметно.
Но настойчиво.
Как капельница: капля, пауза, капля.
И однажды ты понимаешь — лекарство уже в крови.
— Боец, что ты себе позволяешь?
Голос Тарханова гремит за моей спиной так, что я едва не роняю тазик.
Я вхожу в палату, а там мужчина после операции.
Да, ему тяжело. Очень тяжело. Живот обожжен, повязки, катетер, лицо серое от боли и злости. Тут любому не до приличий. Но…
Но полностью голым-то зачем лежать?
Я замираю у порога, чувствуя, как жар мгновенно поднимается к щекам.
— В отделении работают женщины, — произносит Тарханов таким голосом, каким, наверное, можно останавливать не только кровотечение, но и вражескую бронетехнику. — Прикройся.
Мужик лет сорока, крепкий, с татуировками на плечах и взглядом “я сам кого хочешь прикрою”, вдруг смущается.
По-настоящему.
Морщится, сопит, будто его не голым застали, а на детском утреннике в костюме зайчика, и дергает простыню на бедра.
Я стою с тазиком, полотенцами и совершенно неприличным желанием заулыбаться.
Не улыбаюсь.
Почти.
— Простыню не выше повязки, — сухо добавляет Тарханов.
И проходит мимо меня так, будто ничего особенного не произошло.
А у меня внутри что-то делает маленькое, глупое: “ой”.
Потом — другая палата.
— Ваши волонтеры ничего не умеют!
Это уже не герой и не боец.
Это мерзкий тип.
Есть такие пациенты, которых хочется жалеть на расстоянии. Потому что человек, кажется, решил: раз ему больно, то теперь больно должно быть всем.
Он вечно недоволен.
То подушка не та.
То чай холодный.
То медсестра грубо посмотрела.
То я слишком резко простыню подтянула.
Даже уколы ему, кажется, стараются делать в последнюю очередь. Не из жестокости. Из инстинкта самосохранения.
Я стою у его койки и чувствую, как внутри медленно поднимается знакомое: потерпи, Ника. Промолчи. Ты здесь не для того, чтобы тебя любили.
— Если вы так считаете, — раздается рядом спокойный голос Тарханова, — волонтеры больше не будут вас трогать.
Пациент осекается.
Я тоже.
— Как это? — возмущается он. — Мне же надо…
— Сестры сделают необходимое по медицинским показаниям, — перебивает Адам Рустамович. — Все остальное — добрая воля людей, которые вам не прислуга.
Мерзкий тип открывает рот.
Закрывает.
Снова открывает.
— Вероника, — Тарханов даже не смотрит на меня, только чуть поворачивает голову. — Эту койку не перестилать, пожалуйста.
Я мысленно ликую так, что если бы мысли издавали звук, в палате начался бы салют.
— Да, Адам Рустамович.
Голос у меня почти приличный.
Почти не торжествующий.
В коридоре я все-таки догоняю его.
— Спасибо, — шепчу быстро.
Не знаю почему шепотом.
Он останавливается.
Поворачивается.
И вдруг улыбается.
Почти мальчишеской открытой улыбкой.
Будто сам не ожидал, что умеет.
— Пожалуйста, Вероника. Не одной же вам следить за порядком.
У меня сердце делает странный кульбит.
Глупый.
Совершенно неуместный.
— Только я вас прошу, — добавляет он с самым серьезным видом, — не ругайте их за бахилы.
Я замираю.
Прямо посреди коридора.
— Адам Рустамович, — произношу я с укором.
Очень весомым.
Там же вся палата с ампутациями.
Он выдерживает секунду.
Вторую.
А потом глаза у него начинают смеяться раньше губ.
— Да-да, знаю, — быстро говорит он, отступая. — У меня отвратительное чувство юмора.
— Отвратительное, — подтверждаю я строго.
— Работаю над собой, — бросает он уже через плечо.
И уходит.
Почти убегает.
Но я слышу.
Он хохочет.
Низко, хрипло, неожиданно живо.
И я стою в коридоре, прижимаю к себе тазик и улыбаюсь, как полная идиотка.
Потому что отделение вдруг кажется не таким страшным.
Все еще тяжелым.
Все еще больным.
С запахом хлорки, лекарств, пота, перевязок и чужого отчаяния.
Но в нем появляется что-то еще.
Не свет даже.
Воздух.
Будто стало чем дышать.
В общем, работать мне стало легче.
Намного легче.
И вот именно поэтому, когда в приносят известие о новых поступающих, я почти не таясь кидаюсь к Елене Степановне.
— Вы же посмотрите? Пожалуйста. Рогожин. Вдруг там есть Рогожин?
Старшая медсестра поднимает на меня глаза.
В них мелькает что-то такое, от чего мне сразу становится неловко.
Жалость?
Усталость?
Предупреждение?
Я не успеваю понять.
Потому что за моей спиной раздается:
— Белова.
И все тепло разом выдувает из коридора.
Голос у Адама Рустамовича совсем не тот, к которому я успела привыкнуть за эти странные дни.
Темный.
Жесткий.
Опасно спокойный.
Я медленно оборачиваюсь.
— Да, Адам Рустамович?
Он стоит в нескольких шагах.
Лицо закрытое. Скулы жесткие. Губы поджаты так, будто он удерживает слова, которые лучше не выпускать в коридоре. Взгляд темный, тяжелый, совсем не врачебный.
— Зайдите ко мне в кабинет.
Не просьба.
Приказ.
.
Глава 12
Адам
Меня трясет.
По-настоящему.
Мелкой, злой дрожью, от которой пальцы становятся деревянными, а ладони — влажными.
Рогожин Марк.
Мать его так.
Рогожин Марк.
Марк Рогожин.
Имя крутится в голове, как заноза под ногтем. Сколько ни дергай — только глубже входит.
Я уже откладываю на последний момент списки поступающих. Только фамилии. Фамилии. Фамилии. И в каждой секунде — идиотское, мерзкое ожидание: сейчас. Сейчас увижу.
И если увижу — что?
Что я сделаю?
Пойду спасать ее жениха?
Разумеется.
Я врач.
Я обязан.
Я спасу любого, кого привезут в мое отделение.
Даже этого.
Особенно этого.
А потом, если он выживет, наверное, шею ему сверну.
Очень аккуратно.
С медицинским пониманием процесса.
— Адам Рустамович?
Белова заходит в кабинет осторожно.
Так осторожно, будто здесь не мой стол, не шкаф с историями болезни и не кресло для посетителей, а минное поле.
Глаза огромные.
Темные.
Испуганные.
Как у олененка, который уже слышит хруст ветки, но еще не знает, откуда выйдет хищник.
Да что ж ты такая?
Зачем ты меня боишься?
Не меня.
Только не меня.
Ты же…
Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.
Ты же мой свет в этом дерьме.
И именно поэтому я сейчас не имею права говорить мягко.
Если скажу мягко — сорвусь.
— Дай его полные данные, — рычу, не поднимая взгляда от бумаг.
Она замирает у двери.
— К-кого?
Я все-таки смотрю на нее.
И жалею сразу.
Потому что она распахивает глаза еще шире. В лице — страх, надежда, растерянность. Все разом. Слишком много для одной тонкой девчонки, которая и так держится на честном слове и упрямстве.
— Марка своего, — скалюсь.
Пытаюсь улыбнуться.
Честно пытаюсь.
Но чувствую, что выходит оскал.
Черт.
— Или ты думаешь, я не слышал?
Она не отвечает.
Только пальцы на ремешке сумки сжимаются.
— Я же тебе говорил, не спрашивать по отделению. — продолжаю жестко, потому что иначе голос выдаст меня с головой, — дай данные. Я пробью.
Белова делает шаг.
Один.
И замирает.
Словно не верит.
Словно мои слова до нее дошли, но смысл еще нет.
Потом шагает еще.
Медленно.
Очень медленно.
— У меня операция через двадцать минут, — предупреждаю, глядя на нее исподлобья. — Тут еще шагов пять. Время рассчитывай.
Она вдруг выдыхает.
Почти смеется.
Не от радости даже.
От облегчения, которое ударило слишком резко.
— Адам Рустамович…
В этом выдохе столько всего, что мне хочется встать и выйти.
Или подойти.
Лучше выйти.
Точно лучше выйти.
— Вот, — она торопливо достает телефон. — Сейчас. Сейчас, одну секунду.
Пальцы у нее дрожат.
Не сильно.
Но я вижу.
Разумеется, вижу.
Открывает карточку, протягивает мне экран.
Полные фамилия, имя, отчество.
Дата рождения.
Место рождения.
Институт.
Какие-то старые контакты.
Я беру ручку.
Мне противно.
До металлического привкуса на языке противно записывать его имя своим почерком. Противно впускать его в мой кабинет, в мои бумаги, в мое пространство.
