И почему-то от этого слова внутри неприятно дергает.
Жениха.
Конечно.
Ну кто бы сомневался.
— Женихов не так ищут! — рявкаю я уже стоя.
Не выдерживаю.
Выхожу из-за стола.
— С женихом обычно переписываются, когда есть связь, — продолжаю жестко. — О нем знают часть, звание, направление, фамилии друзей, хоть что-то. А не ходят по палатам и не опрашивают других мужиков.
— Вы… — она не выдерживает.
Слезы брызжут из глаз.
Мгновенно.
Горячо.
Без всякой красивой киношности.
Просто девчонка ломается там, где минуту назад еще держалась на злости.
— Вы ничего не понимаете! Мы…
Плечи вздрагивают.
Она всхлипывает.
И я уже ненавижу себя.
Не сильно.
Но достаточно, чтобы понять: тон я выбрал отвратительный.
— Мы поругались, — шепчет она сдавленно.
— Отлично, — улыбаюсь криво, потому что остановиться, конечно, надо было секунд десять назад. — Значит, не то чтобы и жених.
— Нет! — почти выкрикивает она. — Он там из-за меня! Из-за меня!
О.
Красота-то какая.
Сколько их таких там, за ленточкой.
Которые пошли “доказывать”.
И когда об этом вдруг узнаешь ты,
Тогда поймешь, кого ты потеряла.
Мужская дурь — отдельный вид оружия массового поражения.
— Довела мужика, — фыркаю я.
И сам слышу, как мерзко это звучит.
Белова замирает.
Все.
Попал.
Не в цель даже.
В живое.
— Да нет же, — шепчет она. — Все не так.
Ей больно.
Физически больно.
Это видно по лицу, по тому, как она держит плечи, как пальцы впились в пластиковый корпус машинки.
И я уже почти жалею, что начал.
Нет.
Не почти.
Жалею.
О выбранном тоне — точно.
— Тогда как? — спрашиваю тише.
Она не сразу отвечает.
Смотрит куда-то мимо меня.
Не на стол.
Не на дверь.
В себя.
В то место, куда я, видимо, уже влез потоптаться своими чистыми стерильными кроссовками.
— Просто… — губы у нее дрожат. — Я не нравилась его семье.
И кабинет исчезает.
Сразу.
Без перехода.
Без предупреждения.
Будто кто-то выключил свет.
И у меня на запястьях тонкие холодные пальцы, а в ушах этот голос…
"И зачем ты мне нужен без денег Тархановых?"
.
Глава 7
Ника
Презрительно искривленные губы.
Мечущий молнии взгляд.
Чужой, злой, беспощадный.
Не выдержу.
Не могу.
Не…
Я разворачиваюсь и вылетаю из кабинета.
Просто вылетаю.
Кажется, задеваю плечом косяк. Кажется, кто-то вскрикивает в коридоре. Кажется, сзади грохает стул.
Неважно.
Быстрее.
Только быстрее.
Пока никто не увидел.
Пока никто не понял.
Пока из меня прямо здесь, в этом коридоре, не вырвалось всё то, что я так аккуратно держала внутри.
— Белова! — несется мне вслед. — Вероника!
Голос Адама Рустамовича бьет в спину.
Жесткий.
Командный.
Такой, каким, наверное, можно остановить кровотечение, истерику и наступление вражеской армии.
Меня — нельзя.
Меня уже нет.
Я уже не здесь.
Коридор.
Поворот.
Подсобка.
Дверь.
Ручка не сразу поддается, пальцы скользят, потому что ладони влажные. Я почти бьюсь в дверь, дергаю еще раз и вваливаюсь внутрь.
Темно.
Тесно.
Пахнет порошком, хлоркой, мокрыми тряпками и железом от старого ведра.
Хорошо.
Пусть пахнет чем угодно.
Лишь бы не его кабинетом.
Лишь бы не этим взглядом.
Лишь бы не…
Вдох.
Ну же.
Вдох!
Воздух врывается в горло со свистом. С хрипом. С каким-то жалким, рваным стоном, будто это не я дышу, а кто-то внутри меня скребется наружу.
Машинку.
Я машинку у него оставила.
Господи, я даже машинку свою бросила.
Какая идиотка.
Какая…
Марк.
Имя вспыхивает в голове так резко, что я зажмуриваюсь.
Марк.
Мой Марк.
Я сползаю по стене вниз. Штукатурка холодная, шершавая, цепляет висок. Я прижимаюсь к прохладной стене и тихо скулю.
Не реви.
Только не реви.
Дыши.
Надо дышать.
Но перед глазами уже его лицо.
Высокий.
Красивый.
С заостренным носом, который меня умилял, а его бесил.
— Как только предки отстанут, сделаю пластику, — говорил он зло. — Нормальный нос. Идеальный.
Я смеялась.
Гладила пальцем по переносице и говорила, что мне нравится.
Он фыркал.
— Белка, на тебе свет клином не сошелся. Главное, чтобы я себе нравился.
И я думала: он честный.
Господи.
Какая же я была дура.
Марк всегда хотел быть идеальным.
Волосы — чуть светлее.
Тело — суше.
Машина — дороже.
Компания — правильнее.
Одежда — такая, чтобы все сразу понимали, кто он и где они.
И я долго, очень долго думала, что если он выбрал меня — значит, я тоже чего-то стою.
Он сам так говорил.
— Ты со мной, потому что ты лучшая.
Я сияла.
Как последняя идиотка.
Сияла, потому что самый красивый мальчик на курсе, умница, любимец преподавателей, человек с квартирой, спорткаром и будущим, смотрел на меня и говорил: лучшая.
А потом я впервые увидела его родителей.
И поняла: нет.
Не лучшая.
Временная.
Они даже не пытались говорить тише.
— Миленькая, конечно, — сказала его мать, разглядывая меня так, будто я была платьем с рынка. — Но это же временный вариант.
Временный вариант.
Вот так.
Не девушка сына.
Не Вероника.
Не человек.
Вариант.
Временный.
Я тогда стояла в их огромной кухне, держала чашку с чаем и боялась поставить ее на стол, потому что вдруг не туда поставлю. Вдруг испорчу скатерть. Вдруг чашка стукнет слишком громко. Вдруг я сама слишком громкая, слишком простая, слишком не оттуда.
Марк молчал.
Сидел рядом.
Листал телефон.
Улыбался чему-то в экране.
Я ждала, что он скажет: “Мам, хватит”.
Или
“Она не вариант”.
Или
“Она моя девушка”.
Он не сказал.
Только потом, уже в машине, поцеловал меня в висок и бросил:
— Не обращай внимания. Они такие.
Просто "такие".
А я, значит, просто потерплю.
Потому что люблю.
Потому что со второго курса вместе.
Потому что он же меня выбрал.
Потому что если я постараюсь, однажды меня тоже можно будет не стыдиться.
В груди что-то хрустит.
Я обнимаю себя руками, впиваюсь пальцами в плечи.
Не сейчас.
Ника, не сейчас.
Поздно.
Меня уже несет туда.
В тот вечер.
В тот проклятый вечер, который я помню по секундам.
Перед ним мы поругались.
Я больше не смогла.
Сорвалась.
Спросила, почему я временная. Почему его мать может говорить обо мне так, будто меня взяли напрокат в ожидании нормальной невесты. Почему он молчит. Почему никогда не защищает.
Марк раздражался.
Ходил по комнате.
Красивый.
Холодный.
Чужой.
— Белка, ну ты же понимаешь, все сложно.
Вот так.
Все сложно.
Не “я люблю тебя”.
Не “ты мне важна”.
Все сложно.
— Не все зависит от меня, — добавил он.
И я тогда ушла.
От него.
