Как думала — навсегда.
Хотя кому я вру.
Я дошла до дома, села на кровать и начала ждать.
Конечно, ждать.
Что он позвонит.
Что прибежит.
Что скажет: “Дурочка, ну куда ты? Я все решил”.
Что выберет меня.
И он позвонил.
На следующий день.
Голос веселый, будто ничего не случилось.
— Белка, я вечером заеду.
И всё.
Я ожила.
Господи, как стыдно это вспоминать.
Я ожила от одной его фразы.
Летала по квартире, как ненормальная. Прическа. Макияж. Лучшее платье.
То самое синее.
За которое я отдала половину стипендии и потом две недели ела гречку.
Но платье было красивое.
Я была красивая.
Я хотела, чтобы он увидел.
Нет.
Не так.
Я хотела, чтобы он пожалел, что чуть не потерял меня.
Я хотела извинений.
Хотела объяснений.
Хотела предложения.
Хотела хотя бы слов: “Я что-нибудь придумаю”.
Марк приехал без десяти шесть.
Я помню, потому что смотрела на часы каждые две минуты.
В пять сорок восемь я еще красила губы.
В пять пятьдесят две услышала сигнал под окнами.
Он даже не поднялся.
Даже из машины не вышел.
Опустил стекло и крикнул:
— Давай, Белка, быстрее!
И я побежала.
Конечно, побежала.
Потому что тогда еще думала: зовет — значит, нужна.
Салон его спорткара пах кожей, дорогим парфюмом и чем-то сладким, приторным, от чего меня всегда чуть мутило. Музыка била по ушам. Марк постукивал пальцами по рулю, смотрел на дорогу, улыбался чему-то своему.
Не мне.
Он словно куда-то спешил.
Словно ехал не ко мне.
Словно я просто села по пути.
Я поправила платье на коленях.
Руки дрожали.
Он этого не заметил.
— Ты красивая, — сказал он наконец.
И я снова поверила.
Одной фразой.
Как собака Павлова.
Красивая. Значит достойная?
Дура.
Он вел резко.
Марк всегда водил резко.
Подрезал, тормозил в последний момент, смеялся, когда я хваталась за ручку.
— Перед такой машиной должны расступаться, — говорил он. — Иначе сами дураки.
На светофоре он ударил по тормозам, и в багажнике что-то звякнуло.
— А… — спросила я, впервые за вечер. — А куда мы едем?
— На дачу к Лехе, — без запинки сказал Марк.
Я замерла.
Просто обмерла вся.
Леха.
Его дача.
Не дача даже.
Притон.
Место, куда ездили “оторваться”. Где всегда были какие-то парни, девочки, алкоголь, музыка, липкие взгляды и шутки, после которых хотелось принять душ, даже если ты просто стояла рядом.
— Но… — я повернулась к нему. — Я думала, мы…
Марк даже не посмотрел.
— Что мы?
— Марк, что значит — на дачу к Лехе?
— А что не так? — пожал плечами он. — Развлечемся. Там будут еще парни.
Еще парни.
Эти два слова будто врезались мне под кожу.
Марк же не…
Нет.
Он не такой.
Не мой Марк.
Не тот, который целовал меня у подъезда и говорил, что любит.
Не тот, который называл Белкой.
Не тот, который говорил, что я лучшая.
Он не мог меня туда везти.
Не меня.
— Марк, я думала, мы побудем вдвоем.
Он рассмеялся.
Некрасиво.
Недобро.
И я впервые услышала этот смех по-настоящему.
Без розового шума в ушах.
— Там мы побудем вдвоем.
Меня затошнило.
Не образно.
По-настоящему.
Горло сжалось, ладони стали ледяными, платье вдруг прилипло к коже. Я дернулась к ручке двери.
Машина летела.
Слишком быстро.
Фонари размазывались по стеклу длинными желтыми полосами.
— Останови машину, — сказала я.
Тихо сначала.
Почти вежливо.
Будто просила передать соль.
— Чего?
— Останови машину, Марк. Я не поеду.
Он скривился.
Вот прямо скривился.
Так, будто я испортила ему вечер капризом.
— Ой, Белка, да что ты выделываешься?
— Я не выделываюсь. Останови.
— Тебе же это даже выгодно, — бросил он.
И я не сразу поняла.
Мозг отказался.
Просто выключился на этой фразе.
— Что? — прошептала я.
Марк усмехнулся, не глядя на меня.
— Ну найдешь себе кого-нибудь. Там нормальные парни будут. А то, глядишь, меня предки все-таки женят.
Мир сузился до его профиля.
До пальцев на руле.
До дорогих часов на запястье.
До моего синего платья, за которое я отдала половину стипендии.
До мерзкого понимания, которое поднималось внутри медленно, как черная вода.
Я была не любимая.
Не невеста.
Не будущая жена.
Даже не девушка, которую он боялся потерять.
Я была временный вариант.
Удобный.
Влюбленный.
Дешевый.
Который можно взять с собой на дачу к Лехе и, может быть, передать дальше по рукам, если родители все-таки женят на нормальной.
— Марк… — голос у меня сломался. — Я думала… Ты… Мы…
— Какие мы? — он резко повернул голову. — Какие мы, Белка? — сказал Марк зло. — Где я — и где ты?
Что-то во мне оборвалось.
Даже не сердце.
Глубже.
Тоньше.
Последняя глупая ниточка, на которой висела надежда.
— Останови, — сказала я.
Уже в слезах.
— Сиди, — рявкнул он.
Я вздрогнула.
Не от громкости.
От того, что он сказал это так, будто имел право.
Сиди.
Как собаке.
Как вещи.
Как временному варианту на пассажирском сиденье.
И тут загорелся красный.
Светофор.
Машина дернулась и встала.
Секунда.
Одна.
Марк отвернулся, что-то раздраженно сказал водителю впереди. Кажется, выругался. Кажется, потянулся к телефону.
А я уже держала ручку.
Пальцы не слушались.
Дверь не открывалась.
Или открывалась, а я не могла.
Я не помню.
Помню только красный свет.
Красный.
Красный.
Красный.
И мысль: если сейчас не выйду, потом уже не выйду никогда.
Я дернула.
Дверь распахнулась.
— Ты что творишь?!
Я выпала наружу.
Не вышла.
Именно выпала.
Каблук подвернулся, боль прострелила лодыжку так резко, что перед глазами потемнело. Колено ударилось об асфальт. Ладонь содралась о грязный бордюр.
Но я вскочила.
И побежала.
На каблуках.
В синем платье.
С одной мыслью: только бы он не вышел. Только бы не догнал. Только бы не схватил за руку и не сказал снова: “Сиди”.
— Дура! — несся мне вслед его голос. — Белка, дура!
Я бежала.
Не помню куда.
Не помню как.
Мимо остановки. Мимо женщины с пакетом. Мимо какого-то мужчины, который сказал: “Девушка, вам плохо?”
Плохо?
Нет.
Мне не было плохо.
Меня уже не было.
Домой я пришла уже в темноте.
Сорвала платье.
Не сняла.
Именно сорвала.
Молния заела, ткань треснула, я дергала ее, пока не заскулила от злости.
Платье упало на пол красивой синей лужей.
То самое.
Лучшее.
Для него.
Ради него.
Ради чего?
Я стояла в ванной перед зеркалом и не узнавала себя.
Губы размазаны.
Тушь потекла.
На ладони кровь.
Лодыжка распухает.
