А внутри — грязь.
Будто он все-таки довез меня до этой дачи.
Будто все эти “парни” уже посмотрели.
Будто его слова успели сделать со мной то, чего он не успел.
Я включила душ.
Горячий.
Почти кипяток.
Терла кожу мочалкой до красных пятен.
Плечи.
Шею.
Губы.
Особенно губы.
Терла и думала: смыть.
Смыть.
Смыть.
Его машину.
Его смех.
Его “где я — и где ты”.
Его “тебе же выгодно”.
Его “сиди”.
Но не смывалось.
Ничего не смывалось.
Ближе к полуночи телефон пискнул.
Я не взяла сразу.
Сидела на полу в ванной, завернутая в полотенце, и смотрела, как экран светится в темноте.
Я знала, что это он.
Думала: сейчас напишет гадость.
Или попросит прощения.
Или скажет, что я дура, но он все равно приедет.
Я не ждала.
Конечно, не ждала.
Просто телефон лежал рядом.
Просто сердце почему-то билось так, будто ждала.
Сообщение было не от него.
От его друга.
“Марк разбился”.
И почти тут же экран снова вспыхнул.
Смс.
С его номера.
“Это все из-за тебя”.
.
Глава 8
Адам
Стою, прислонившись лбом к двери подсобки.
Дерево холодное.
Шероховатое.
Крашеное сто раз поверх старой краски, облупившейся у ручки. Обычная больничная дверь. Ничего особенного.
А я стою перед ней так, будто за этой дверью не подсобка с ведрами, тряпками и коробками перчаток, а операционная, куда меня не пускают.
— Вероника?
Голос дрожит.
Отлично, Тарханов.
Просто отлично.
Меня не должно быть тут.
Ее не должно быть там.
Этого всего вообще не должно быть.
Ни разговора в коридоре. Ни ее лица, когда я сказал то, что сказал. Ни этих глаз, в которых сначала была дерзость, потом непонимание, потом такая боль, что мне самому захотелось отступить.
А я не отступил.
Конечно.
Я же умею резать.
— Вероника, откройте…
Набираю воздуха в легкие и почти через силу добавляю:
— Пожалуйста.
Молчит.
Не открывает.
За дверью вообще тихо.
Ни всхлипов.
Ни рыданий.
Ни звука.
Но я почти уверен: она плачет.
Она сейчас плачет.
Из-за меня.
А не из-за…
М-м-м.
Жениха.
У нее есть жених.
И там почти такая же ситуация, как была у меня.
Почти.
Только из-за меня никто не плакал.
Из-за потерянных денег — да.
Из-за несостоявшейся свадьбы, испорченных планов, чужих ожиданий — сколько угодно.
А из-за меня — нет.
Где-то под ребрами дергает короткой, злой болью.
Ревность.
Смешно.
Нелепо.
Мерзко.
Я тут стою у двери подсобки, куда сам загнал девочку, и ревную ее слезы к какому-то Марку Рогожину.
Марку.
Прямо имя, которым удобно подписывать дорогие открытки и визитки.
Отмахиваюсь от этой мысли, как от мухи.
Глубоко вдыхаю.
— Вероника Белова, я вас очень прошу, откройте. Я не умею разговаривать с дверью.
За дверью слышится тихий шорох.
Я задерживаю дыхание.
Почти прижимаюсь к полотну.
Пахнет тряпками. Сыростью. Хлоркой. Чем-то мокрым и застоявшимся.
Грязью.
И там сейчас Вероника.
Получается, я ее в эту грязь и окунул.
Не Марк Рогожин.
Не его отец.
Я.
Мне становится физически тошно.
К счастью, почти сразу щелкает замок.
Дверь приоткрывается.
Она появляется на пороге.
Тихая.
С опущенным лицом.
В больничном халате, который ей явно великоват, с растрепанными косичками и отекшими от слез глазами.
Как я и предполагал.
И все равно не был готов.
— Вероника, — начинаю я.
И тут же теряю способность говорить.
Потому что она поднимает на меня взгляд.
И я чувствую себя в этот момент не заведующим отделением. Не хирургом. Не мужиком, который умеет принимать решения быстрее, чем у других получается испугаться.
Ничтожеством.
Самым обыкновенным ничтожеством.
Потому что я ранил ее не туда, где можно наложить швы.
Не туда, где можно поставить дренаж, ввести препарат, зажать сосуд, остановить кровь.
В самую душу.
Эфемерная, тонкая материя.
Черт.
Я отлично знаю, что у людей внутри.
Орудовал руками.
Держал сердце. Собирал живот. Доставал осколки. Видел, как человек устроен много раз. И чинил это все много раз.
Но вот это…
Невесомое.
Ненаучное.
Как с этим обращаться, я не знаю.
— Прости, — выдыхаю я.
И только после этого понимаю, что сказал.
Не “простите”.
Не “Вероника, я приношу извинения”.
Не так, как положено заведующему отделением, разговаривающему с волонтером.
А просто.
Вот так.
Обнажая душу.
Уже свою.
— Что? — она хмурится.
Словно не верит.
Правильно.
Я бы тоже не поверил.
— Прости меня, пожалуйста, — повторяю настойчиво.
Стараюсь смотреть ей прямо в глаза.
И тут же ловлю себя на этом “ты”.
Слишком близко.
Слишком быстро.
Слишком не имею права.
— Простите, — стискиваю зубы. — Я сказал то, что не имел права говорить. И тронул тему, которую не имел права трогать.
Она опускает взгляд.
Пальцы вцепляются в ворот халата. Тянет ткань на себя, запахивает плотнее, будто ей холодно.
Или будто я сейчас тоже могу ударить.
Только словами.
— Вы… — она шмыгает носом. — Вы просто не поняли.
Этот звук.
Детский.
Сломанный.
Шмыгнула носом, всхлипнула — а у меня внутри это отозвалось двумя взрывами. Один под ребра. Второй ниже, туда, где у нормальных людей, наверное, должна быть совесть.
— Он не пошел на войну из-за меня, — говорит она и поднимает глаза. — Все не так было.
— Вероника, я…
Выставляю ладони.
Пытаюсь показать, что не хочу больше.
Ни звука.
Ни слова.
Ничего не хочу слышать об этом Марке Рогожине, который посмел бросить вот эту…
Катастрофу с косичками.
Дерзкую. Глупую. Чистую. Раненую.
Но она уже не может молчать.
И мне вдруг кажется, что я вообще первый живой человек, которому она это рассказывает.
— Он в аварию попал, машину разбил, — она вдруг переходит на быстрый шепот, словно боится не успеть. — Мы поругались, он расстроился, выпил и…
И мне становится противно.
Резко.
До металлического привкуса во рту.
Рогожина я хочу придушить собственными руками.
Нажраться.
Сесть за руль.
Устроить аварию. Надеюсь, хоть без жертв?
А потом еще и повесить ответственность за собственную дурь на девочку, которая теперь ходит по госпиталю и ищет его среди раненых.
Красиво.
Очень по-мужски.
— Его отец сказал, что такой позор с семьи может смыть только подвиг, — голос у нее снова дрожит. — Вот и вышло, что он оказался там.
В глазах появляются слезы.
Снова.
— Из-за меня. Но я не доводила! — почти выкрикивает она и трясет головой. — Я не доводила его, правда. Я просто… я просто сказала, что так нельзя. И мы поссорились.
Вот теперь уже мне хочется не просто уйти.
Мне хочется найти этого отца.
Потом сына.
Потом всю их благородную фамильную линию, где позор смывают чужой кровью, а вину складывают на женские плечи.
Но вместо этого я стою перед Вероникой Беловой в коридоре своего отделения и понимаю: если сейчас скажу хоть слово не тем тоном, она окончательно рассыплется.
А если тем — я рассыплюсь сам.
— Ну а сейчас-то вы его зачем ищете? — спрашиваю устало.
Она смотрит на меня недоуменно.
Будто вопрос неправильный.
Будто ответ очевиден всем людям на земле, кроме меня.
— Я… Чтобы понять. Чтобы объяснить. Чтобы…
— Вероника, — прерываю ее. — Вам тут не место.
Она белеет.
Мгновенно.
И это хуже любых слез.
— Пожалуйста, — губы дрожат. — Пожалуйста, позвольте мне остаться.
