Режет.
Прямо по печени.
Без наркоза.
Потому что я слышу не “позвольте работать”.
Я слышу: не забирайте у меня последнюю возможность что-то исправить.
Господи.
Я не выдержу.
Я рядом с ней не выдержу.
Не сейчас.
Не в этом отделении.
Не после того, как увидел ее слезы и понял, что хочу невозможного.
Хочу, чтобы она перестала плакать.
Хочу, чтобы она не плакала по нему.
Любым способом надо сделать так, чтобы она ушла.
Любым.
— Да кто я такой, чтобы вам запрещать, — отворачиваюсь. — Вы же волонтер.
— Значит, я могу работать? — спрашивает она почти радостно.
Почти.
Как ребенок, которому вернули игрушку, хотя игрушка давно сломана.
— Можете, — киваю обреченно. — В отделении вас ценят.
Она моргает.
Кажется, даже не сразу верит.
А мне надо уйти.
Сейчас.
Пока я не сказал еще что-нибудь.
Пока не сделал хуже.
Пока не протянул руку и не вытер с ее щеки слезу, потому что вот это уже будет совсем за гранью.
— Но, — отступаю на шаг, — то, что вы делаете… Все эти ваши поиски…
— Я буду аккуратнее, — выпаливает она.
— Не в этом дело.
Поджимаю губы.
Как ей объяснить?
Что дело не в аккуратности.
Не в списках.
Не в расспросах.
Не в том, что она суется туда, куда ее не звали.
— Ладно, — говорю глухо. — Простите меня еще раз. Я пойду.
— Да… Да, конечно.
Она отступает назад.
Не закрывает дверь сразу.
Просто стоит на пороге подсобки, маленькая, бледная, с красными глазами, и держится за ворот халата так, будто это единственное, что не дает ей снова развалиться.
Я разворачиваюсь.
Иду мимо сестринского поста и думаю, что надо все же уйти домой.
Срочно.
Пока в отделении еще есть люди.
Пока я не остался в этих коридорах наедине с Вероникой Беловой, ее слезами, ее женихом, ее отчаянным “позвольте мне остаться” и своей совершенно лишней, невозможной злостью.
Вечер в пустом отделении рядом с ней я не выдержу.
Моя старшая медсестра впивается в меня взглядом.
Елена Степановна.
Конечно.
Что-то видела.
Что-то слышала.
Отделение маленькое. Стены тонкие. Люди здесь вообще умеют узнавать чужие тайны по шагам.
Она молчит.
И это хуже, чем если бы спросила.
Я прохожу мимо.
Останавливаюсь.
Потому что в голову вдруг приходит мысль.
Почти коварная.
Правильная.
Нет.
Не правильная.
Удобная.
Просто надо сделать так, чтобы Белова сама захотела уйти.
Не выгнать.
Не запретить.
Не стать для нее последним чудовищем в этом отделении.
Пусть увидит.
По-настоящему.
Не бравые шуточки из третьей палаты. Не благодарные улыбки. Не “Вероника, водички”. Не лысые головы, которые можно побрить и потом гордо назвать нормальными.
Пусть увидит яму.
Ту самую.
Из которой не все выбираются.
— Елен Степанна, — окликаю старшую.
Она поднимает глаза.
— Адам Рустамович?
— Вы говорили, волонтерка хорошая.
Киваю в сторону подсобки.
— Хорошая, — осторожно подтверждает она.
Осторожно.
Значит, уже не нравится ей мой тон.
— Тогда отправьте ее к этому… неудобному.
Елена Степановна смотрит на меня долго.
Слишком долго.
— К Толику?
Я киваю.
— К нему.
— Адам Рустамович…
— Что?
— Он тяжелый.
— Я знаю.
— Злой.
— Имеет право.
— Он без ног.
Знаю.
Конечно, знаю.
— Тем более, — говорю сухо.
Старшая молчит.
И в этом молчании столько неодобрения, что другой бы, может, даже смутился.
Я — нет.
Я уже сегодня был чудовищем.
Одним разом больше, одним меньше.
— Хотите проверить девочку? — наконец спрашивает она.
Нет.
Да.
Не знаю.
Хочу, чтобы она ушла.
Хочу, чтобы она осталась подальше от меня.
Хочу, чтобы перестала плакать по Марку Рогожину.
Хочу, чтобы не плакала вообще.
И больше всего хочу не хотеть всего этого.
— Хочу, чтобы от волонтера была польза, — отвечаю.
Елена Степановна смотрит еще секунду.
Потом кивает.
— Хорошо.
Я ухожу.
Быстро.
Почти бегу из собственного отделения, как трус.
А за спиной остается Вероника Белова.
Девочка с косичками, красными глазами и чужой виной на плечах.
Я говорю себе, что так правильно.
Что Толиков ее напугает.
Оттолкнет.
Вытолкнет из этих стен лучше любого приказа.
Что она завтра же поймет, что ей здесь не место.
Что она уйдет.
И всем станет легче.
Особенно мне.
Потому что если она выдержит Толика…
Я пропал.
.
Глава 9
Ника
Кто мне может объяснить, отчего это я вдруг решила, что в этом мужлане есть хоть что-то человеческое?
Распустила нюни…
Повелась на его "Простите"...
На этот голос.
На эти глаза, в которых вдруг на секунду мелькнуло что-то такое…
Человеческое.
Злюсь на себя так, что аж кулаки стискиваю, но… Деваться некуда.
Значит, этот мой…
Настойчиво попросили. Как талантливую.
И честно сказали, что остальные боятся.
Чего бояться - то? Чего бояться?
Тяжелое ПТСР.
Наверное.
Я еще не окончила учебу. Я еще только буду дефектологом. У меня пока больше теории, чем практики, и больше наглости, чем права лезть к людям в голову.
Но одно я знаю точно.
Если человек разговаривает с Богом на потолке, нельзя хватать его за плечи и орать: “Очнитесь, там никого нет”.
Во-первых, это глупо.
Во-вторых, жестоко.
А в-третьих, кто вам сказал, что он не прав? В мире до сих пор никто не доказал, что бога нет. Как, впрочем, и обратного…
Так что Толик вполне может оказаться прав. И у него там на потолке Бог. А нам всем потом придется извиняться.
Тяжело вздыхаю, еще раз вспоминаю темные глаза Тарханова…
Черт!
Что за черт!
Отчего этот взгляд никак не идет у меня из головы.
С одной стороны, хорошую штуку сделал доктор Тарханов.
Вечно обвиняющего Марка в уме я слышать перестала.
А с другой.
А с другой, он отправил меня к Толику.
Явно в надежде, что я сбегу.
Угу.
Не на ту напали, Адам Рустамович.
И я смело шагаю вперед, со стопкой белья наперевес.
– Анатолий, нам надо повернуться на бок! – я вытаскиваю новую простыню, – Вы не переживайте, если верить теологам, Бог он везде, так что вы вполне можете продолжить свой разговор, глядя в стену.
Парень замолкает, вздрагивает, и переводит взгляд прямо на меня.
До этого он что-то шептал. Очень тихо. Почти беззвучно. Одними губами.
А тут замолкает.
Вздрагивает.
И медленно переводит взгляд на меня.
Хм.
Странно.
Вообще-то я рассчитывала, что он меня не услышит.
Или сделает вид, что не услышал.
— Можно вас попросить? — спрашиваю я с совершенно деловой миной.
Он молчит.
Смотрит так, будто пытается понять, я настоящая или тоже уже из потолка.
— У меня тетка сердечница. Одна живет. Вечно в огороде возится. Попросите, чтобы это лето под Тамбовом было не очень жаркое, а? Вы же с ним говорите, вам же несложно?
Сама тем временем складываю простыню, как учили.
Пополам.
Подложить.
Повернуть.
— А! — добавляю я, будто только что вспомнила. — Еще моя сокурсница Машка. Опять протусила весь семестр. Очень просила за сессию.
Анатолий моргает.
— Она, конечно, сама виновата, — признаю честно. — Но так-то деваха хорошая. Просто мозгов временно нет. Бывает.
— Вы вообще в своем уме? — вдруг хрипло спрашивает он.
Голос такой, будто он уже забыл, как им пользоваться.
Или поражен до глубины души.
Хорошо.
Значит, слышит.
Значит, вернулся.
Хотя бы чтобы возмутиться.
— А что? — смотрю на него удивленно. — Боженька же добрый. Разве нет?
— Но не за сессию же прогульщикам просить, — вдруг возмущается боец.
И вот тут я окончательно понимаю: он едва ли старше меня и моей вымышленной Машки.
– Слушайте, ну у каждого своя важность, – развожу руками, – Кому сессия, кому урожай огурцов, а кому ребенка от рака вылечить. Такая история. Оно-то, конечно, понятно, – хмыкаю, – своя рубашка ближе к телу! Не хотите просить, – кривлюсь, – Не думала, что вы такой эгоист!
Он резко поворачивает голову.
— Что?
Да.
