Попала.
Я знаю, чем задела.
Елена Степановна рассказала коротко. Очень коротко. Так, как медики рассказывают самое страшное, чтобы не расплакаться и не сломать голос.
Анатолий потерял ноги, когда отгонял подбитую машину с боеприпасами от КПП.
Не должен был.
Он вообще не был водитель.
Просто понял, что сейчас рванет. И в радиусе сорока метров не останется никого.
И прыгнул в уже горящую машину.
Так что его можно назвать героем.
Дураком.
Бессеребренником.
Отчаянным.
Самоотверженным.
Человеком без чувства самосохранения.
Как угодно можно назвать.
Только не эгоистом.
— Вы ненормальная, — говорит он.
Тише.
Но злее.
Аж багровеет. Жилы на шее вздуваются.
Угу.
Живой.
— Знаете! — упираю руки в бока. — Вы вообще-то тут лежите, а другие…
— Девушка, а вы не могли бы помолчать? — резко просит он.
Надо же, какой воспитанный.
Другой бы уже матом обложил.
А этот просит.
– Чего это я должна молчать? – хмыкаю нагло, – Не нравится, что я говорю, – выметайтесь из палаты, пока убираю…
— Я…
И запинается.
Я вижу, как до него доходит.
Не сразу.
Медленно.
Жестоко.
Не мыслью даже.
Телом.
Тем самым телом, которое он теперь не может поднять, как раньше.
— Я не…
Он снова молчит.
Долго.
Секунда.
Две.
Три.
И вдруг.
– Дайте каталку.
.
Адам
Я не понимаю в чем дело, когда коридор вдруг замирает.
Вот только что на посту болтали, шумели, ворчали, шуршали бумагами.
Все как всегда.
Нервно.
Шумно.
Живо.
И вдруг — тишина.
Не постепенная.
Не такая, когда разговоры сами собой стихают.
А резкая.
Будто по коридору прошел сквозняк, ледяной, невидимый, и коснулся каждого затылка.
Постовая сестра перестает писать.
Ее ручка замирает над журналом.
Вижу глаза дежурной и оборачиваюсь сам.
И…
Тоже замолкаю.
Это, вообще, как?
Первое чувство, которое я испытываю – досада!
Второе – стыд.
Придурок! Я. Не он.
Он тоже, конечно, но у него хотя бы есть шанс.
А у меня, похоже, уже нет.
Белова медленно, аккуратно, вывозит в коридор… Толика.
Он в футболке, низ прикрыт одеялом…
Толик бледный, дрожит, но упрямо сжимает губы и словно даже пытается перехватить у нее управление.
– Я минут за пятнадцать управлюсь, – с совершенно наигранной веселостью произносит она, – Ну, максимум, двадцать!
Отпускает коляску и почти сразу возвращается назад. Резко закрывает за собой дверь.
А мужики в коридоре вдруг начинают хохотать!
И по плечам нашего странненького хлопать, как родного, как с того света вернувшегося.
Может, так оно и есть.
С Богом этот парень общался, как с соседом по палате.
И я делаю шаг. Туда. К двери.
Только я иду не к нему.
Я иду в палату.
Потому что ровно за секунду до того, как Белова захлопнула дверь, я успел увидеть ее лицо.
И слезы на щеках.
.
Глава 10
Адам
— Ника…
Я не понимаю, зачем я здесь.
Не отдаю себе отчета в том, что делаю.
Мне бы сейчас стоять в коридоре вместе со всеми. Смотреть на Толика. На каталку. На эти его сжатые до белых костяшек пальцы на колесах. На мужиков, которые сейчас парня со вторым рождением поздравляют.
Мне бы радоваться.
Фиксировать результат.
Думать: получилось.
А я вместо этого бездумно, почти вслепую врываюсь обратно в палату.
— Вероника!
Она стоит у стены.
И сначала я вижу только слезы.
Мокрые дорожки на щеках. Распахнутые глаза. Рот приоткрыт, грудь ходит рвано, часто, будто она пытается вдохнуть, но воздух не проходит. Не цепляется внутри. Не становится дыханием.
И ни звука.
Вот это пугает сильнее всего.
Не рыдания. Не истерика.
Тишина.
— Белова!
Она медленно переводит на меня взгляд.
И я понимаю.
Она еле держится.
В прямом смысле.
На ногах.
У нее колени дрожат. Пальцы впились в спинку кровати, но уже соскальзывают. Плечи мелко трясутся, как у человека после шока, когда все самое страшное уже сделано, а тело только сейчас догоняет: ты мог не выдержать.
— Да что б вас…
Рычу скорее себе, чем ей, и успеваю ровно в тот момент, когда она начинает оседать.
Нет.
Я не обнимаю ее.
Не думаю об этом так.
Просто подставляю руки.
Подхватываю.
А она тут же виснет на мне всем своим небольшим, горячим, обмякшим весом.
И это почему-то вышибает из меня воздух.
Вот так просто.
Примитивно.
Без всякой романтики.
Человек отдал все силы другому человеку и теперь сам не может стоять.
Ее лоб ударяется мне в грудь. Пальцы хватают халат где-то у ребер, сминают ткань. Дыхание — прямо сквозь меня. Рваное, влажное, обжигающее даже через хлопок. От нее почему-то пахнет не больницей, а чем-то терпким. И безумно вкусным. Как кофе с гвоздикой. Именно такой аромат.
— Тише, тише, тише…
Я не собирался ее утешать.
Оно само выходит.
Как дыхание.
Как рефлекс.
Одной рукой держу ее за спину, второй накрываю затылок. Пальцы скользят по туго стянутым волосам, цепляют резинку. Она вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Наоборот — вжимается сильнее, будто если отпущу, она развалится прямо здесь, на полу.
Не отпущу.
Не сейчас.
— Вероника, вы большая молодец.
— Вы… вы… — из ее груди наконец вырывается звук.
Не плач даже.
Сломанный, короткий, почти беззвучный всхлип.
Меня от него дергает изнутри так, будто кто-то резко потянул за нерв.
— Он так смотрел…
— Плевать, как он смотрел, главное, что встал, — выдыхаю зло.
Я перехватываю ее удобнее, прижимаю к себе крепче. Почти заслоняю собой от палаты, от коридора, от Толика, от всего мира, который вечно требует от нее невозможного.
Удержать.
Уберечь.
Успокоить.
— Он же герой! — стонет она мне в грудь. — Он же… он же там… А я… Вы бы видели его глаза!
— Герой, штаны дырой, — скалюсь, стискивая зубы так, что сводит челюсть. — Толку от его героизма, если он с потолком разговаривает? Сейчас тут герой — вы.
— Он же без ног совсем…
Она утыкается лбом мне куда-то под ключицу.
Я закрываю глаза на секунду.
Вдыхаю ее волосы.
Держу.
— Как он жить-то будет? — шепчет она. — Адам Рустамович, как он жить будет?
— Главное, что будет, — говорю ей почти в макушку.
Голос выходит низкий, хриплый.
Не врачебный.
Мой.
— Слышите? Главное, что будет. На одну культю протез можно. Со второй сложнее, но тоже будем думать. Костыли. Тренировка спины. Да черт с ним, сейчас куча профессий, где можно с утра до ночи сидеть. Работать можно. Учиться можно. Жить можно.
Она замирает.
Словно слушает не меня, а саму возможность.
Я чувствую, как постепенно меняется ее дыхание. Все еще рваное, но уже не такое бездонное. Она вцепилась в меня обеими руками. Крепко. Почти больно. Но я даже вздохнуть глубоко боюсь, чтобы ее не спугнуть.
— Главное, чтобы хотел, — продолжаю я тише. — Жить. Дышать. Работать. Ругаться. Ненавидеть всех нас. Да хоть на Бога с потолка орать. Неважно. Пусть орет. Это уже жизнь.
Она сглатывает.
Шумно.
С трудом.
— Я ему больно сделала…
— Да.
Она дергается.
Я сильнее прижимаю ладонь к ее затылку.
— Да, — повторяю, не давая ей отстраниться. — Сделали. А как иначе, Вероника? Он не встанет от ласковых слов. Он уже столько их наслушался, что мог бы ими стены обклеить. Вы попали туда, где еще живое было. Вот и больно.
Она затихает.
Совсем.
Только пальцы продолжают судорожно мять мой халат.
А у меня сердце стучит слишком сильно.
Неправильно сильно.
Будто я не в палате стою, а снова над открытым животом, и счет идет на секунды.
— И встряхнули его вы, — говорю уже почти шепотом. — Не я. Не реабилитолог. Не сестры. Вы.
Я заставляю себя чуть отстраниться.
Не отпустить.
Нет.
Только настолько, чтобы увидеть ее лицо.
Бледное. Мокрое. Растерянное. С распухшими губами и глазами, в которых еще стоит ужас от того, что она сделала.
И я вдруг понимаю, что хочу забрать этот ужас себе.
Целиком.
Вырвать из нее, как осколок из раны, сжать в кулаке и выбросить.
Глупость.
Невозможно.
Но я хочу.
— Вы сделали для него то, что не смог сделать даже я, — говорю тихо. — Мы ему жизнь сохранили, Ника. А вы ему ее вернули.
Она поднимает глаза.
И все.
Мир останавливается.
Просто исчезает больничный запах, коридор, голоса, каталка, Толик, мои собственные правила, мой опыт, моя осторожность, вся моя взрослая, выжженная, удобная пустота.
Остаются только ее мокрые ресницы.
Ее горячее дыхание у меня на груди.
Ее пальцы, все еще сжатые на моем халате.
И мои руки на ней.
Слишком крепко.
Слишком близко.
И у меня внутри что-то рушится.
В этот момент я понимаю, что мой мир никогда больше не будет прежним.
.
Глава 11
