Он его не боялся… Нет, не делал вид, а демонстрировал это пренебрежение к статусу, к тому, что рано или поздно Герольд займёт место отца. Я неотрывно смотрела в лицо своего жениха, совершенно не находя тех лености, вальяжности и спокойствия, которым поразилась на заседании.
Мощная шея вздулась от синих вен, голос и вовсе походил на звук искореженного металла, глаза полыхали пламенем, он нависал над Герольдом, демонстрируя свою силу, бесстрашие и пренебрежение к рангу, правилам, традициям…
Боже! Я отшатнулась, на миг осознав пугающее сходство. Герман сейчас выглядел не как младший наследник нефтяной империи… А как зверь! Хищный, опасный, способный перевоплощаться по щелчку пальцев. Зверь, выпущенный мной из клетки!
Он контролировал воздух, приковывал взгляды, даже его собственный гнев был полностью подчинен лишь его воле. Стоит сделать неверный шаг, и его прорвёт, сорвав маску холодности, обнажая бушующее пламя.
— Свободен, братец… Мне ещё потанцевать с невестой нужно, — а после Герман резко разжал пальцы, и Герольд едва смог устоять на ногах, но это не всё… Герман брезгливо вытер свою руку о его пиджак и тихо рассмеялся. — И ещё… Сделаешь хоть шаг к Иве, я тебя выпотрошу. Попробуешь позвонить – я снова сломаю тебе челюсть. Сунешься в дом её родителей – вырву кадык и подарю твоей жене, как оберег от глупостей. А если вздумаешь баламутить воду и поддерживать слухи, то твоя невеста получит и твои яйца. Герольд, братик… Ты же меня знаешь, мне жить – насрать… Лишь бы тебя, дурня старшего, хоть чему-нибудь научить!
Меня передёрнуло от унизительности этой сцены. Внутри что-то вспыхнуло… Я невольно расправила плечи, чтобы стряхнуть липкость чужих взглядов, и потянула за алую ленту, которой мы с Германом до сих пор были связаны.
И он молниеносно откликнулся и… обернулся. Его глаза вновь лучились контролируемым штормом, мерным шелестом волн и мудростью океана…
Боже, кто ты, Герман Гордеев? Кто?
И пока ответа на этот вопрос у меня не было, всё, что оставалось – улыбаться… Всем им! Старику Гордееву, перекошенному от унижения Герольду, его растерянной невесте, ставшей свидетельницей слабости своего будущего мужа. Так им всем и надо!
— Боже, как я люблю эти сборища! — прорычал Бесадзе, а после начал проталкивать нас к выходу из зала собраний.
Герман как взял меня за руку, так и не отпускал, пока мы не вышли в центр зала, чтобы исполнить очередную традицию «старших», к которым с сегодняшнего дня, безусловно, были причислены.
Герман перехватил ленту, быстро накрутил её на запястье, превратив символ моего унижения в поводок, в свой трофей, который теперь подчинялся лишь ему…
С каждым витком ленты дышать становилось труднее… Я подходила по миллиметру, а Гордеев терпеливо ждал…. Он затягивал ленту, полосуя кожу запястья белесыми стрелами, а когда моя грудь в очередной раз царапнула по холодному металлу пуговиц его донжуанского смокинга, Герман сделал последний шаг… Подарив иллюзию, что у меня ещё есть право самой выбирать дистанцию! Но это была ловушка. Игры разума, манипуляция зверя, что подошёл к жертве слишком близко.
Мой стон слился с громогласным ударом барабанов…
Перед танцем нас ждала ещё одна традиция – минута молчания в знак уважения ушедших «воронов». После сигнала зал утонул в обманчивой тишине… И эту тяжелую липкую субстанцию взорвало эхо метронома. С первым ударом каждый из собравшихся, невзирая на статус, ранг, низко склонял голову, вспоминая своих отцов, дедов, стоявших на страже наших традиций…
Мы с Германом, не сговариваясь, будто опутанные одним лопнувшим нервом, бросили взгляд на Тимирязева, ведь до него ещё никто не манипулировал протоколом собраний, никто не обращал «слово ворона» в фарс! Он с такой виртуозной лёгкостью все вымарал в грязи своей выгоды, что сейчас было особенно противно видеть его преклонение в память отцов-основателей…
Да, наши собрания были странными, пугающими и напыщенными, но ещё никого не унижали вот так… Прилюдно, хлёстко и безжалостно!
Я смотрела и ждала, что исполинская многоярусная люстра, дрогнувшая яростью наших дедов, с грохотом раздавит Тимирязева, как букашку! Ведь он не имеет права стоять и чтить тех, кто основал наш клан, которым я в тайне всегда гордилась.
Молодая поросль «воронов», те, кто ещё час назад смеялся и пил шампанское, не ведая о подковёрных играх, сомкнулась в плотный круг и опустилась на колени. Молодые и наивные… Пока.
Но я ничего не слышала… Меня опутывала слабость, ноги подкашивались, в голове мелькали истеричные мысли и страх…. Но Герман почувствовал, тяжело вздохнул, едва заметно закатив глаза, а после приобнял меня чуть крепче, не дав прилюдно развалиться на части… Он тоже считал, что на сегодня с меня унижения уже хватит.
— Поздно. Ты сама ко мне пришла, девочка, — соблазнительно зашептал Герман, вновь мазнув губами в воздухе около моего уха.
Его голос звенел, как наточенная сталь, как вой моей гордости, как проклятья, направленные в сторону Герольда.
— И ты горько об этом пожалеешь, Ива, — в этот момент грохнула музыка, и от неожиданности я чуть было не подпрыгнула, но Герман сделал первый шаг и повёл меня в вальсе…
Мураши носились по коже, норовя оставить крапинки ожогов. Я задыхалась, боролась с пульсом, смущением, паникой. Но как только Герман чуть опустил ладонь, уничтожая те крохи дистанции, что были между нами, я расслабилась… И приняла содеянное, как данность.
А ведь он прав… Уже ничего не изменить.
—Ты одним решением нажила себе добрую сотню врагов. За нами теперь будут следить, как под микроскопом. Как бы ты себя ни утешала мыслью о фиктивности нашего будущего брака, я должен тебя огорчить… — Герман прижался колючей щекой к моему лбу и чуть проскользил, усугубляя и без того нервное истощение царапинами. — Повернись, Ива…
Он специально кружился, чтобы я увидела все взгляды, направленные на нас. И не с целью напугать, а открыть глаза на реальность, в которой больше нет «я», «он» … Есть теперь только «мы». И как только мы оступимся, нас сожрут…
— Ты знал, что он задумал? — шепнула я, упираясь лбом в его подбородок, потому что гордо держать голову сил уже не было.
— Я даже не знал, что ты настолько ополоумела, что решила заключить союз с моим братцем. Ива, черт подери, что с тобой случилось? — Герман яростно зашипел, обжигая мою макушку резкими выдохами. — Ты сдурела, что ли? Не знаешь, чем он занимается со старшим Бариновым? Это не бизнес, это грязь! Ну куда ты полезла?
— Герман, а вот что за парадокс вселенной? — я откинула голову, встречаясь с зеленой серостью его глаз. — Вы с детства разбились по парам. Ты, Серёга, Тимур – вроде воинов света, этакие диссиденты системы: непризнанные, обиженные, презирающие старые уклады. И ваши братья – вечные стражники тьмы и соблюдения традиций.
— Ну, во-первых, не все уклады мы презираем… Мы – «вороны», Ива! И я гордился этим, пока было живо старшее разумное поколение. Была система, были правила и иерархия, удерживающая нас всех в состоянии мира. Мы чтили друг друга, уважали… И слово «честь» хоть что-то да значило! Да, браки заключались не по любви, но они были среди равных! Мужчина уважал свою жену, а жена чтила мужа… Не мне тебе рассказывать, Ива, ведь наши с тобой бабушки были одними из первых дебютанток на этом балу. И что? Они плохо жили?
— Нет, — шепнула я и невольно улыбнулась, вспомнив трогательность отношений моих бабушки и дедушки… А когда дедуля умер два года назад, бабуля оплакивала его, как единственную любовь в своей жизни. Любовь, выросшую из уважения… Неужели это возможно в современном мире?
— А что до Альбертика Баринова и Герольда, то не такие уж они и блюстители традиций… Они быстрее разрушат то, что строили «старшие»… Я вообще ни разу не слышал, чтобы помолвку обрывали вот так! Нет, были факты… Но все делалось тихо, без шума, — Герман улыбнулся, а потом вырвался смешок. — Майер, чертовка! А ведь я планировал сдохнуть холостым бобылём… А теперь придется наследников ждать, памятник себе заказывать, эпитафию красивую придумывать. Ибо чада неблагодарные ни на что будут не способны…
— Слушай, Гордеев, я даже не знаю, с чем тебе повременить лучше? С эпитафией или с наследниками? — и тут… тут из груди вырвался смех. Этот звук стаей птиц промчался по горлу, оглаживая причиненные раны.
— Тогда отложу наследников. На тебя, Майер, нет никакой надежды. Херню какую-нибудь напишешь: «Герман Гордеев… Вот он был-был, а потом сдох!» — он резко крутанулся и в пижонской манере отбросил мой корпус назад… Его острый царапающий взгляд пробежался по прозрачной ткани платья. Грудь расправилась, будто он замер на вдохе, забыв испустить отравленный воздух…
— А чем тебе не эпитафия? – я приняла его правила и расслабилась, демонстрируя пластику своего тела. Изгибалась в его руках, скребя волосами по глянцу черного пола.
Герман вновь качнулся и мягко, даже бережно, поднял меня, но на этот раз ни о какой дистанции и речи не было… Он прижал меня так, словно хотел закрыть ото всех, кто мог видеть расправившиеся складки вуали, что бесстыже обнажала мою грудь.
— Согласен…
— Гордеев, а можно я тебе сразу скажу, чтобы потом не было сюрпризов? — я не могла оторваться от его глаз, а Герман не отводил, давая понять, что готов слушать. — Я тебя давно знаю… О твоих трахательных марафонах и горячих романах в курсе весь город. Но ты просто знай, второй пощёчины от младшего Гордеева я просто не вынесу… Усёк?
— Ива, а не об этом ли я тебе говорил пару минут назад? Но обручение – это не только про меня… Ты сама-то понимаешь, на что решилась? Или ты думаешь, что с Герольдом было бы проще? Думаешь, он бы позволил тебе жить своей жизнью? Позволил спать в соседней комнате, игнорируя красоту молодой жены?
— Ты о сексе? — я подавила внутреннее возмущение, выжала улыбку, сделав вид, что совершенно не испугалась его мягкой угрозы. — Герман, я – дипломированный химик-технолог, я — фармацевт, в моей голове формулы и характеристики ядов. Думаешь, я не нашла бы таблеточку, чтобы придушить либидо твоего брата?
Герман дрогнул, непроизвольно дёрнув бёдрами, ярко представив, что его может настичь та же участь.
— Кстати, а почему ты встал? Ведь ты тоже добровольно откликнулся на мою провокацию. Чтобы спасти бедняжку от унижения? — бросила с вызовом, рассчитывая услышать правду.
— Нет, Ива… Жалость – не ко мне, — он отвёл взгляд, явно не желая здесь говорить об истинных мотивах своего поступка.
— Тогда зачем? Чтобы отомстить брату? — я окончательно расслабилась в сильных руках Германа.
— Боюсь, месть – твоя мотивация, Ива Майер, — Герман прищурился и начал рассматривать меня, словно до этого у него просто не было возможности. — А ты изменилась… Я тебя помню соплячкой с пирсингом в языке. А ну, покажи язык!
— Это приказ? Если да, то я ненавижу приказы, Гордеев!
— Тогда поцелуй, невеста, я сам пощупаю, — вдруг Герман подался вперед, да так резко, что я невольно откинулась назад… Но он подыграл и вновь склонился в па, опуская меня до самого пола!
— Щупать сначала буду я, Гордеев. Вдруг брак – это слишком громкое слово для нас? — шепнула, когда наши тела вновь сомкнулись глухим ударом, от которого сердце сбилось со своего ритма.
— Тогда поторопись с ощупыванием, Майер… На нас как раз все таращатся! Добей их замером моего хозяйства.
Я обернулась, заметив, что музыка давно стихла, а танцующие, не скрывая восхищения, и правда, смотрели на нас, как на парочку львов в брачный период. И лишь одна пара глаз переливалась яростью… Герольд отбросил руку своей невесты и покачивался, прожигая дыру не во лбу своего брата, а в моём…
— Идём, — Герман приобнял меня и бесстрашно выбрал точный курс мимо Герольда, словно почувствовал, что мне есть что тому сказать.
Когда мы подошли ближе, я лениво повернула голову и, смело посмотрев ублюдку в глаза, выдавила:
— Твой браслет, Герольд, валяется под столом… Забери, что ли? Сэкономишь на подарке своей невесте…
Герман подтолкнул меня, не позволяя задерживаться больше положенного. Но когда мы отошли на безопасное расстояние, он нагнулся и прошептал:
— Тебя, Ива, мои слова тоже касаются… Если узнаю, что ты с ним общаешься, видишься или откликаешься на провокации, я тебя накажу! Чтобы я его около тебя не видел… Никогда! Заметишь – беги, Ива… Беги!
— Боже, какие страсти… Гордеев, а это ещё секса не было…
— Спасибо за «ещё». Кажется, это лучшая новость за последние полчаса, — Герман провел меня к центральному круглому столу, к которому уже подтягивались Бесадзе и Ястребы.
Я вздрогнула, когда слева от меня оказался отец, он сделал шаг к Герману и тихо произнёс:
— Поговорим, зятёк? Думаю, нам есть что обсудить…
— Обсудим, но не здесь и не сейчас, — Гордеев сходу перехватил рюмку коньяка и осушил её. Вот только лицо его как было холодным и каменным, так и осталось.
— Ива не виновата, — тихо начал оправдываться отец, чуть склонив голову, чтобы никто из гостей не мог прочесть по губам. — Герман…. Ива не виновата!
— А кто говорит, что виновата она? — Гордеев закурил и, расправив руки по двум спинкам кресел, расслабился, вскидывая голову вверх. — Давайте так… Мне от вас, Давид, ничего не нужно. На вашу империю я не претендую, готов подписать всё, что составит ваш юрист. Скажем так, мой интерес лежит вне финансового поля. Будьте спокойны, ваша дочь нуждаться ни в чем не будет. Но я хочу, чтобы вы меня поняли правильно… Предательства я никому не прощу.
— Я понял, — перебил Германа мой отец и вскинул голову, встречаясь со мной глазами. И в них… В них я увидела облегчение. — Считай, что в лице нашей семьи ты приобрел надёжных союзников. А моя дочь станет твоей женой! Да, Ива?
И в этом: «Да, Ива?»слышался такой напор, которого я ни разу не испытывала на своей шкуре… Я даже растерялась, не понимая, о чем он говорит!
— Ива-Ива Майер… — задумчиво протянул Гордеев. — Поверь, своё имя, честь и достоинство охраняешь не только ты. Я скажу в последний раз, свидетелем будет твой отец… Игрой это было до того, как мы оказались связаны, — Герман вскинул руку, вновь тряханув алой лентой. — У тебя был шанс отступить… А теперь будь готова, что ты скоро станешь Гордеевой. И это не обсуждается.
— Хорошо, — вместо меня ответил отец, и его согласие прозвучало как последняя точка в сделке, на которую уже никто не может повлиять.
— Вот ты жук, Гордеев! — шикнула я и закрыла рот, когда к столу подошёл официант в маске ворона. — Божечки, моя мамочка будет в шоке… Она же как чувствовала, с нами хотела пойти!
На меня словно ведро ледяной воды вылили! Осознание, что Герман Гордеев — не кавалер на один бал… Он теперь… Он теперь…
— Что, дошло, наконец-то? — хохотнул Герман, склонившись ко мне так близко, что я ловила тонкий аромат его парфюма. От его кожи пахло свежестью леса, сладостью ванили и горечью табака…
Я по глупости сделала ещё один вдох, но тут напряжение, сковывающее всё тело, обернулось головокружением… Я чуть покачнулась и прижалась щекой к колючему подбородку.
— Да что мама? — тяжело выдохнул отец, разрушая это странное мгновение, и я оттолкнулась, вновь выстраивая дистанцию. — С мамой я разберусь… А вот что скажет твоя бабушка?
— Майер, да вы что? — вдруг рассмеялся Герман. — Я — любимчик всех тётушек и бабушек! Они мне будут очень рады…
Герман снова стянул с подноса рюмку, но тут на нас упала тень, и довольная морда Баринова опустилась прямо между отцом и Гордеевым.
— Дядя Давид, вынужден вам посочувствовать, — хохотнул Серёжа и уверенно вложил в руку отца стопку. — Но если и выбирать зятя, то такого. Повезло же тебе, Ивушка…
Мужчины, выдержав мгновение паузы, звонко ударились хрустальными рюмками, обмениваясь безмолвным тостом.
— Баринов, а ты не заблудился? Твоя семья сейчас прожжет наш стол своими взглядами. Пусть повременят, сначала доем, — я, чтобы отвлечься, взялась за поданный стейк с кровью.
Боже, как символично…
— Что, сначала хлеб, а потом зрелища? Давай, невеста – жги! — на этот раз Герман поморщился и закусил долькой лимона. — Я когда пьяный, очень болтливый. А пью я редко, поэтому пользуйся случаем.
— На что аллергия? — я проследила за тем, как Баринов демонстративно сел за наш стол, игнорируя свою семью.
Вообще, компания собиралась занятная: Ястреб, Бесадзе, имеющий голос двух семей, Майер, Гордеев и Баринов. Состав годный для госпереворота. А то, что эта троица что-то замышляет, лично у меня сомнений не вызывала.
— На упрямство и глупые вопросы, — Герман откинулся на спинку кресла и бегло окинул зал, словно пытаясь понять, кого я высматриваю. — А что? Мисс фармакология уже подбирает яд?
— Ага… Всегда мечтала стать вдовой, — я откинула волосы, отодвинула тарелку и припала губами к запотевшему бокалу шампанского. — Красивая, роковая и никому ничем не обязанная…
— Так с меня, невестушка, брать нечего, — хрипло рассмеялся Герман. — Как у латыша… Только хер, да душа.
— Возьму первое, в душу я не верю, — как-то слишком быстро и непозволительно громко ответила я…
Но тут выяснилось, что несмотря на равнодушие в лицах собравшихся, наш с Германом разговор слышали все… Над столом повисла тяжелая тишина, а через мгновение дружный хохот взорвал зал, да так мощно, что на нас стали оборачиваться. Герман чуть не подавился дымом, а Тимур с Бариновым заливались хохотом.
Я чуть повернула голову, наблюдая, как мой отец с гордо поднятой головой посмеивается, смотря в глаза Тимирязеву, возмущенному нашим поведением. Мой папочка…
Я перегнулась через ноги Германа, схватила отца за руку и притянула к себе, нежно целуя в щеку. Отец ласково похлопал меня по руке, поцеловал в лоб.
Гадкие слезы вновь накатили, и сколько бы я не пряталась, насколько бы часто не моргала, они не уходили! Я вскинула голову и, собрав всю волю, произнесла:
— Боже! Моя любимая песня!
С этими словами я вскочила с кресла и рванула на танцпол, правда, далеко убежать не удалось… Шёлковая лента резким щелчком рванула запястье, возвращая меня, как куклу на пружине, прямо к моему жениху… Мгновение, и над столом прокатился сдавленный смех.
Но Герману было не смешно, он даже не дернулся, продолжая сидеть в кресле. Я лишь успела заметить, как крепко он сжимал свою часть ленты. И правда – поводок…
— Я надеюсь, ты это делаешь не для того, чтобы позлить моего брата? — его низкий голос зашуршал у меня за спиной, как наждак по коже. Я обернулась, нависла над ним.
Но затем Герман вскинул голову, и я утонула в бездонной серости его взгляда. В нём не было ни злорадства, ни гнева, лишь едкое любопытство.
Однако стоило его взгляду скользнуть ниже, к моим глазам, как что-то в нём дрогнуло. Гордеев всё понял. Его рука резко взметнула вверх, шершавый палец прошелся по правой щеке, стирая предательскую слезу, что умудрилась вырваться наружу.
— Беги, — шепнул Герман и расслабил кулак, отпуская меня.
Лента ослабла, ласково проскользила по его красивым рукам, оглаживая тёмно-зеленый камень перстня.
И я расправила плечи, как красивая и гордая птица, самостоятельно выбравшая себе клетку. Все взгляды вмиг прилипли ко мне, будто бы бросая вызов к очередному раунду схватки с общественным мнением.
Как только первые томные переливы восточной мелодии заструились под сводами, я вскинула руки, впуская музыку под кожу. Глухие удары барабанов врезались в ритм сердца, заставляя бёдра двигаться сами собой, подхватывая этот грубый, чувственный зов.
Больше я не думала… Тело говорило само, отдаваясь уже забытому языку танца. Боже, как давно я не танцевала…
Рука невольно поднялась к губам, ощупывая почти затянувшийся след от пирсинга. Да-а-а-а-а… Были времена, когда я была смелой, свободной и не зависимой от чужого мнения. Пирсинг, мотоцикл, гонки и бурные романы втайне от родителей…
Но та жизнь закончилась, оставив лишь обрывки воспоминаний. Ярких, даже немного постыдных. А особенно четко вспомнился один красавчик с серо-зелеными глазами, укравший мой первый поцелуй… Наверное, он и не помнит…
Стоп…
Я резко обернулась — и напоролась на его взгляд. Те самые серо-зелёные глаза, пристальные и хитрые. Если он не помнит, откуда тогда знает про пирсинг?
В подтверждение своих слов я прокатила языком по нёбу, наслаждаясь скольжением металла… Помнит!
Вскоре с восторженным визгом ко мне присоединилась и Камилла Бесадзе. И чокнутых стало две… Я отблагодарила супругу Беса взглядом, и мы начали отрываться. Мне было всё равно на зрителей, на пристальное внимание, я следила лишь за Гордеевым…
Но, кажется, если кто за кем тут и следил, то это он за мной…
Не знаю, сколько длилось наше безумие, но когда из темноты на танцпол вышел Герман, я уже почти не чувствовала ног… Тонкие ремешки туфель давили, пальцы пульсировали, однако пугающая пустота внутри исчезла.
— Готова? — Герман перехватил мои руки, принимая тяжесть уставшего тела на себя.
— К чему?
— Готова, значит…
Герман присел, с ловкостью дикой кошки закинул меня себе на плечо и двинул через толпу. Он нарочно прошел мимо моего отца, дав мне время махнуть ему рукой, затем мы пронеслись мимо стола его семьи…
Гордеев взлетел по золоченой мраморной лестнице, от резкости его шагов колыхалось пламя свечей в широких стеклянных колбах.
— Гордеев! Я что… Пленница? — я то ли хохотала, то ли кричала, пытаясь остановить затянувшийся спектакль.
Длинный шлейф платья заскользил по моим ногам, и кожи коснулся порывистый выдох Германа, его пальцы прошлись от щиколотки до внутренней стороны колена, мягко натянули ткань, завершая мой стриптиз.
— Кажется, это я пленник… Куплю тебе замок и буду представляться пленником замка Ив.
— О! Граф Монте-Кристо? — расхохоталась я. — Герман, ты не обязан этого делать…
— Обязан. С отцом твоим я поговорил, твои вещи прибудут утром, — сухо выдавил Гордеев, аккуратно усаживая меня на заднее сиденье лимузина. — Ты же помнишь, что с момента обручения…
— Да-да-да, — я закатила глаза и сползла по кожаному сиденью, а после закинула ноги на диван напротив. — С момента обручения пара «воронов» становится неразлучной!
— Чёрт подери, — прошипел Герман, его взгляд упал на мои ноги.
Стопы так распухли, что ремешки готовы были разорвать кожу.
Я замерла в шоке, когда Герман, не спрашивая разрешения, с пугающей ловкостью справился с застежкой и освободил ступни из плена. Кровь прилила к онемевшим пальцам, принося сладковатую боль облегчения.
— Так лучше?
— Так определенно лучше…
Я затаилась, наблюдая, как холёный красавчик в смокинге превращается в того самого парня с соседней улицы… Дерзкого, резкого, живого и вечно неудобного… Герман расстегнул рубашку, стянул пиджак, а после точно так же, как и я, закинул ноги на диван.
Мы сидели так близко, что наши мизинцы рук соприкасались на каждом повороте. А водитель, казалось, нарочно выбирал самый виляющий путь, будто напоминая о той шаткой, безумной дороге, на которую мы только что свернули вместе…
Глава 3
Наглый солнечный луч упорно дразнил меня, пытаясь вырвать из сна…
Но мне так не хотелось просыпаться, не хотелось вновь вспоминать вчерашний день, поэтому я, как маленькая девочка, накрылась одеялом с головой и спряталась. Сонный мозг, как в детстве, начал генерировать отговорки, которыми можно отбиться от мамы, лишь бы не идти в школу. Но боюсь, что никто меня и искать не станет здесь…
Кстати, а здесь – это где?
Сдвинула одеяло, оставляя щель, и начала осматриваться.
Просторная, светлая и… совершенно пустая комната. Утренний свет отражался от стен и, не находя препятствий в виде мебели, превращал пространство в светящийся куб.
— Очень интересно, — любопытство победило страх, и я откинула тяжелое одеяло и села.
Но увиденное меня не то что поразило, оно меня ошарашило.
В комнате, помимо гигантской кровати, не было ничего! Ни тумбочки, ни кресла, ни картины. Голые стены, голый пол, рамы огромных окон. Это походило не на спальню, а на стерильный бокс или камеру в элитной тюрьме.
Я было вскочила, но запоздало обнаружила свою наготу. Лишь тонкая полоска трусов давала надежду, что вчерашний вечер не закончился непоправимым.
Аккуратно обернулась, прошлась рукой по кровати, но кроме шороха одеяла не обнаружила ничего подозрительного.
— Фух! Я одна, — прошептала, а после вскочила и начала осматриваться.
Это была явно главная спальня. Две гардеробных, та, что побольше, была совершенно пуста, а та, что поменьше, пестрила тёмными пятнами мужских костюмов и длинной батареей обуви.
Следующей была дверь в ванную комнату. И я даже не выдержала, звонко присвистнув… На фоне белизны спальни это помещение напоминало берлогу. Панорамное окно около отдельно стоящей ванны было задернуто светонепроницаемой шторой. Я щёлкнула выключателем, и комната вспыхнула. Стены из красивого камня светились изнутри, как куски застывшего янтаря.
Я от восторга даже забыла дышать… Медленно прошлась по периметру, ласково очертила длинную стойку с двумя черными раковинами, светящуюся перегородку душа, а после присела на мягкий пуф в самом центре ванной.
Больше всего я боялась, что Герман привезет меня в одну из своих квартир, где побывала не одна сотня женщин. Но эта пахла стерильностью. И впрямь берлога… Она будто все это время спала, дожидаясь своей хозяйки.
— Годится…
Стараясь не смотреть в зеркало, я проскользнула за перегородку душевой кабины и усмехнулась, обнаружив на полке два бутылька: гель для душа и шампунь… Ну нет, в этой аскетичной брутальности точно никогда не было женщины.
Я сполоснула с себя вчерашний день. Мысленно попросив прощения у своего косметолога, смыла косметику гелем для душа, завернулась в полотенце и решительно двинула в гардеробную Гордеева. Бесстыже стащила одну из его рубашек… А после потянулась к ящику комода, где ровными и отглаженными стопками лежали боксеры.
— Сойдёт…
Напоследок, давясь смехом от собственной наглости, я выстирала свои кружевные трусишки и забросила их на полотенцесушитель. Как флаг на завоёванной территории.
— Вот так!
На цыпочках я вышла в коридор. Двери, двери… Я двинулась к свету и вышла в самое сердце квартиры — огромную гостиную с панорамными окнами.
— Кла-а-а-а-ас, — зажмурилась от яркого солнца, заливающего пространство жидким золотом.
В отличие от спальни, здесь были признаки жизни. Мягкий диван, пара кресел, круглый стол со стульями в плёнке, у стены — скопище нетронутых коробок. Я подошла. Столовый сервиз, приборы… Всё новое, нераспакованное.
Кухня сверкала новейшей техникой. Я подошла к кофемашине, помолившись всем богам, и нажала кнопку. Она зажужжала с благодарностью, будто ждала этого момента. Зёрна были, вода тоже. Не хватало только чашки. Все шкафы звенели пустотой. Я распаковала первую попавшуюся коробку и вынула милый фарфоровый сервиз с жёлтыми птичками.
Через минуту я уже стояла у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу, с порцией крепкого эспрессо.
Я словно парила в воздухе на уровне тяжелых серых туч, из которых нещадно сыпал снег… Снегопад плотным покрывалом кутал серый город, пряча крыши домов, черные мокрые улицы, бурые от пожухшей травы газоны, голые деревья.
— Наконец-то, снег. Может, это хороший признак? Есть какая-нибудь примета на этот счет?
Отчего-то сейчас очень хотелось в это верить…
Допив одну порцию кофе, я налила вторую чашку, а затем двинулась с экскурсией дальше. Открывала двери в пустые комнаты, пока не наткнулась на нужную…
На широкой кровати, в хаосе сброшенных на пол подушек и спутанных одеял, лежал Гордеев. Из-под белоснежного белья виднелись только тёмные, чуть вьющиеся волосы.
— Доброе утро! — пугающе ласково произнесла я, а потом совершила то, о чем сильно пожалела уже через мгновение…
Я сдёрнула одеяло, открывая абсолютно… совершенно голое тело моего жениха!
Чашка кофе жалобно, ну или восторженно, заскулила на фарфоровом блюдце. Животворящая жидкость начала расплескиваться от дрожи моих пальцев.
— Ты что, голый? — мой голос сорвался на визг. Я попыталась исправить содеянное, но одеяло упало за кровать. Всё, что я могла — это отвести взгляд. Но картина уже впечаталась в сетчатку: мощные плечи, рельеф пресса… и явное, бесстыдное свидетельство утреннего мужского пробуждения.
— Ива, открою страшную тайну: перед сном люди раздеваются, — прорычал он сонно, даже не пошевелившись. — Некоторые даже душ принимают. Хотя, подозреваю, Герольд или дядя Тиша спят в смокингах…
— Прикройся…
— Зачем?
— Герман, прикройся!
— Это не ответ…
— Заткнись и прикройся!
— И не подумаю, — упрямо бормотал он, никак не реагируя на мою просьбу. — Ну? Где там твоя рулетка? Замеряй, щупай…
Герман шептал все тише, вновь проваливаясь в глубокий сон. Тогда я потрясла чашкой и протянула руку прямо над кроватью. И тут Гордеев заворочался…
— Кофе? У меня что, есть кофемашина? — охнул он, а через миг из моих рук вырвали чашку.
— Ты прикрылся?
— Ага, — ответил он, с шумом сделав первый глоток.
Не стоило мне ему верить… Не стоило! Но я поверила и обернулась, напоровшись на красивого жеребчика, сидевшего на кровати всё в той же первозданной мужской красоте.
— Засранец!
Осознав, что помощи не будет, я рванула одеяло с пола и швырнула ему на колени. Он не отреагировал, лишь провёл рукой по волосам, откидывая их со лба, потом растёр сонные глаза. В этом простом жесте было столько… нормальности, что стало неловко. Он не смущался, не прятался, словно уже давно смирился с тем, что мы неизбежно оказались связанными.
— И тебе доброе утро, Ива, — усмехнулся он, допивая кофе.
— Вообще-то это мой кофе!
— Вообще-то это моя комната, моя рубашка и… Чёрт! Ты что, напялила мои любимые трусы? — Герман как-то слишком ловко задрал край рубашки, рассматривая моё одеяние.
Его боксеры на мне сидели как шорты, рубашка довольно скромно закрывала всё, что не подобало видеть посторонним, да и в целом, я была вполне прилично одета, чего не скажешь о нём!
— Любимые? Не смеши меня… Они там все одинаковые! Вставай, я есть хочу, — скомандовала и вышла из спальни, не в силах больше находиться в этом густом тумане утреннего мужского возбуждения.
Метнулась на кухню и снова захлопала шкафчиками, хотя уже прекрасно понимала, что ничего здесь не найду. Хотя нет… В морозильной камере кое-что всё же нашлось! Контейнер со льдом, две бутылки водки и ведро фисташкового мороженого.
— Обожаю мороженое. Это моя единственная слабость, — раздалось над ухом, и я замерла.
— Гордеев, я пока не поем, нормальным человеком не стану, — отшатнулась и осторожно обернулась.
Герман сжалился надо мной и уже стоял в своем великолепии, но прикрытый футболкой, спортивными штанами, а с его волос скапывала влага. От него пахло лесом, мятой зубной пасты и горечью кофе.
— А ты быстрый, — прижалась к кухонной столешнице, чтобы дать себе хоть немного воздуха. — Быть может, так же быстро организуешь завтрак?
— У меня есть идея получше, — Герман посмотрел на часы, а потом схватил меня за руку и потащил вон из квартиры.
Я едва успела надеть туфли, прежде чем мы оказались в широком фойе. Я чуть не запнулась о корзину, а когда подняла глаза, увидела, что всё пространство перед лифтом было заставлено цветами!
— Ну? Кто тут у нас? — Гордеев даже не удивился, просто по пути к лифту сдирал карточки. — Бестужев, Липцев, Каменев, Захаров… Все уже в курсе. И, судя по пожеланиям молодым, все бесконечно счастливы нашему с тобой союзу, Ива!
— Придурки лживые, — с жалостью посмотрела на цветы, пробежалась пальцами по нежным бутонам ассорти: розы, пионы, орхидеи… Красота неимоверная.
— Ага, — Герман втолкнул меня в лифт, нажал на последний этаж, и ещё до того, как я успела задать хоть один вопрос, створки раскрылись, а мы уперлись в стену охраны…
— Привет, Кравцов, — Герман приобнял меня и выдвинул перед собой. — Видишь?
— Вижу, — мужчина отошел с прохода и опустил глаза.
— Прикрепить охрану, найти водителя и организовать дежурство на моём этаже.
— Хорошо, Герман Георгиевич.
— Ива, это наш начальник охраны, Олег Кравцов, — Гордеев толкнул меня к дверям квартиры, но не стал ни звонить, ни стучать, он просто вошёл и сразу рванул на кухню.
— Альбиночка Марковна! — ахнула я, увидев знакомое лицо верной домоправительницы Тимура Бесадзе.
Эту строгую женщину я знала ещё с детства, она была нянькой Тимура, до тех пор, пока они не переехали из нашего посёлка. Очевидно, она навсегда осталась верной своему подопечному.
— Ива Давидовна, — женщина широко улыбнулась и поклонилась. — Доброе утро… А я думала, что все это слухи и небылицы.
— Да какие уж тут слухи? — Герман стянул с блюда ещё горячий пирожок и вложил его мне в руку. — Ешь!
