Внутри лежали очки.
Простая железная оправа. Одна дужка примотана ниткой — чёрной, суровой, в четыре витка, и узел завязан аккуратно, на два раза.
Правое стекло было треснуто наискось.
— Он их с тридцать девятого носил, — выговорил Панкратов. — И дужку эту сам мотал, я видел два раза.
Я сидел и держал их в руках.
И вспоминал, как в феврале, в лагере номер сто шестьдесят восемь, я вошёл в комнату три на четыре, увидел на человеке ровно такие же очки с ниткой на дужке — и у меня внутри всё оборвалось, и я тогда не понял почему.
Теперь понял.
— Николай Фёдорович, а почему вы их три года держали? — не понял я.
— А кому отдавать? — не понял он. — Родных у него нет, я спрашивал. В отдел сдать — их спишут и выбросят.
Он сел.
— Я их держал тебе, Пётр. Только я не знал, живой ты или нет, и адреса у меня не было.
Я завернул очки обратно в тряпицу и положил в нагрудный карман.
— Спасибо вам, Николай Фёдорович.
— Не за что, — отрезал он. — Ты мне лучше вот что пообещай.
— Обещаю, а что?
Панкратов поглядел на меня через стол.
— Ты того, кто эту водокачку под Ковелем ставил, найди, — распорядился он. — И в глаза ему погляди. И мне напиши, что поглядел.
Я сидел в сторожке, в Вязьме, в апреле сорок седьмого года, и в кармане у меня лежали очки капитана Северцева.
И я знал, что человек, поставивший заряд в будке под Ковелем, сидит в ста двадцати километрах от моего рабочего стола, пишет карандашом по восемь часов в день и через неделю спросит меня про объект девяносто восемь.
— Найду, Николай Фёдорович, — пообещал я. — И напишу.
Врать ему было нельзя.
А сказать правду я не мог, потому что правда была такая: я его уже нашёл, я с ним работаю, и я ему вчера чуть не пообещал, что возьму его в комнату, где будут допрашивать его ученика.
***
На станцию он меня проводил.
Шёл медленно, останавливался два раза и оба раза делал вид, что поправляет шапку.
У вагона обнял.
— Пиши, Пётр, — попросил он. — Я тут восемь лет сидеть буду, никуда не денусь.
— Буду писать, обещаю.
— И вот ещё что, — он придержал меня за рукав. — Ты про тот пиджак с мозолью подумай хорошенько.
— Я про него всю ночь думал, Николай Фёдорович.
— Ты не думай, ты вот что сообрази, — старшина поглядел на меня снизу вверх, потому что за три года он стал ниже. — Он ведь ко мне зачем приезжал? Он приезжал узнать, что на стене написано.
Он отпустил рукав.
— А знаешь, что это значит?
— А что это значит?
— Что он те надписи не читал, — подытожил Панкратов. — Он про них знает, а прочитать не может.
***
Поезд тронулся.
И я стоял в тамбуре и глядел, как он уходит по перрону — узкий, в ватнике, с правым плечом ниже левого, — и думал над тем, что он мне выговорил напоследок.
Человек ездит по Смоленщине и ищет, что было написано на стенах.
Он знает про надписи.
Он не может их прочесть.
А ставит он при этом жестяные банки на подкладной доске со снятой фаской, и ставит их сейчас, в мирное время, на огородах, где ходят дети.
Глава 5
Крутову я доложил семнадцатого апреля, в четверг, и доложил не в комнате двадцать два, а в скверике на площади Свободы, на лавке, потому что он сам так назначил.
Сидели мы там сорок минут.
Он слушал, глядя перед собой, и за все сорок минут задал четыре вопроса.
— Мозоль поперёк ладони под пальцами, — повторил он, когда я кончил. — Панкратов уверен?
— Панкратов двадцать лет до войны работал в кузнице, — подтвердил я. — Он в мозолях разбирается лучше, чем я в минах.
— Хорошо. Второе: он сказал «лет сорока, может, чуть больше».
— Так и сказал, слово в слово.
Крутов достал папиросы и закурил, и я в первый раз за два года увидел, как он курит.
— Пётр Андреевич, вы понимаете, что это значит по возрасту?
Я считал это ещё в поезде.
— Понимаю, товарищ подполковник. Если ему в сорок шестом было сорок, то в сорок первом было тридцать пять.
— И что из этого?
— Из этого то, что он не мальчик, — я поглядел на голые липы. — Мальчика можно завербовать, обучить и бросить. Тридцатипятилетний мужик с мозолями от кувалды — это специалист, которого выбрали за то, что он уже что-то умеет.
Крутов стряхнул пепел.
— Что у вас дальше? — потребовал он.
— Дальше вот что, — продолжил я. — Он ездит открыто, с документами, и расспрашивает демобилизованных. Значит, документы у него настоящие или очень хорошие.
— Или он ездит по своей линии, — не принял он возражения. — Пётр Андреевич, вы думаете как сапёр: раз ходит с бумагой, значит, кто-то бумагу дал. А бывает проще. Бывает, человек ездит по снабженческой надобности и между делом спрашивает.
Он бросил папиросу и растёр каблуком.
— Артельный агент. Заготовитель. Такие в сорок шестом по всей Смоленщине ездили стадами, и у всех документы, и у всех пиджак.
Я об этом не подумал.
— Товарищ подполковник, а мозоль?
— А мозоль от того, что человек до войны работал руками и после войны работает руками, — он встал. — Пётр Андреевич, я с вами не спорить пришёл. Я вам показываю, что версий тут три, а не одна, и что хвататься за первую — это дурная привычка.
Он поглядел на меня сверху.
— Вязьма, июль сорок шестого. Я проверю все командировочные по Вяземскому району за тот месяц. Их там будет штук четыреста.
— И вы их все поднимете? — не поверил я.
— Я их подниму, — подтвердил он. — Не за неделю. За месяц или за два.
Он застегнул шинель.
— А вы работайте своё. И вот что, Пётр Андреевич.
— Слушаю вас.
— Про надписи, — он поглядел на меня. — Вы четыре года их таскаете в голове и никому не отдали, включая меня. Я вас за это, честно говоря, уважаю.
Он помолчал.
— Но теперь придётся отдать. Потому что человек с мозолью ищет именно их, а я не знаю, что в них.
***
В лагерь я приехал восемнадцатого, в пятницу, в девять двадцать.
Хальм работал.
Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю — вместо «здравствуйте» — и придвинул ко мне лист.
— Товарищ младший лейтенант, объект девяносто восемь. Я имею затруднение.
Я сел.
И вместо тетради положил на стол свёрток в тряпице.
Хальм поглядел на свёрток.
— Это не объект.
— Это не объект, — согласился я. — Вы разверните.
Он развернул.
И очень долго глядел на очки капитана Северцева, лежащие на его канцелярском столе между стопкой исписанных листов и стопкой чистых.
Потом снял свои.
И положил рядом.
Две пары железных очков, и у обеих дужка примотана ниткой, только у Северцева нитка чёрная, а у него — серая, суровая, из тех, какими в лагере подшивают.
— Чьи это? — уточнил он.
— Капитана Северцева. Инженерный отдел пятьдесят седьмой армии.
Хальм не двинулся.
— Того самого, который приехал на хутор в июне сорок третьего года?
— Того самого, Хальм.
— Он погиб.
— Он погиб восемнадцатого июля сорок четвёртого года, под Ковелем, — я поглядел на него. — Железнодорожная ветка, водокачка при ней и будка. Он снял первый заряд, вышел доложить, потом вернулся посмотреть, чисто ли.
Я замолчал.
Хальм сидел совершенно неподвижно, и руки у него лежали на столе ладонями вниз.
— Говорите дальше, — потребовал он.
— Дальше он сделал два шага.
В комнате стало тихо.
Я слышал печку, машинку за стеной и ещё, кажется, собственное сердце.
Хальм медленно поднял руку и взял свои очки со стола, но надевать не стал.
— Ковель, — выговорил он. — Железнодорожная ветка на север от станции. Водокачка и при ней будка обходчика из силикатного кирпича.
Он поглядел на меня.
— Объект девяносто шесть в моём списке. Я поставил его двадцать второго октября сорок третьего года.
— Вы его помните точно? — уточнил я.
— Я его помню полностью, — подтвердил он. — Я его вам описывал одиннадцатого марта, и вы его записали, и вы тогда не знали, что это он.
Он положил очки.
— Первый заряд в приямке под насосом. Двенадцать килограммов, механизм на двенадцать месяцев. Второй заряд под порогом, между будкой и путями, на нажимном датчике. Тридцать килограммов.
Он поглядел на меня.
— Под порогом. Потому что человек, снявший первый, выходит из будки и останавливается за порогом, чтобы позвать остальных.
Я сидел и молчал.
Потому что я это уже знал.
Я записал это одиннадцатого марта под его диктовку, я выправил это набело в тот же вечер в общежитии на Советской, и я отправил это в Волынское управление вместе с восемнадцатью другими описаниями.
И всё это время я не знал, что переписываю своей рукой то, что убило Северцева.
— Товарищ младший лейтенант.
— Слушаю вас.
— Вы мне это принесли, чтобы я понял, — начал Хальм. — Я понял. Но вы мне не сказали главного, а я не имею права спрашивать.
Он надел очки.
— Вы теперь ко мне будете относиться иначе?
Я поглядел на две пары очков на столе.
И ответил честно, потому что врать ему смысла не было — он это видел насквозь, как видел трещину в стяжке.
— Хальм, я вам скажу так, — начал я. — Я к вам с первого дня отношусь одинаково. Я не могу вас ненавидеть в рабочее время, потому что в рабочее время вы мне даёте объекты и спасаете этим людей.
Я подвинул к себе тетрадь.
— А ненавижу я вас с восьми вечера до полуночи, у себя в общежитии, когда переписываю набело. И это, гауптман, происходит каждый день, и я к этому привык.
Хальм выслушал, не шевелясь.
— Это правильный порядок, — подытожил он наконец. — Я имею такой же.
— У вас тоже есть часы, в которые вы себя ненавидите? — не понял я.
— Нет, — не согласился он. — У меня есть часы, в которые я считаю.
Он отодвинул свои очки на край стола.
— С одиннадцати до двенадцати ночи. В бараке гасят в двадцать три. Я лежу и считаю: сколько объектов я отдал и сколько осталось.
Он поглядел на меня.
— Двадцать второго октября сорок третьего года я поставил объект девяносто шесть. Восемнадцатого июля сорок четвёртого года на нём погиб человек, которого вы знали. Одиннадцатого марта сорок седьмого года я его отдал вам.
Он сложил руки.
— Между постановкой и отдачей — три года и пять месяцев. Между постановкой и его смертью — восемь месяцев. Я не успел на два года и девять месяцев.
Он помолчал.
— Вот это я и считаю каждую ночь. Не вину. Разницу во времени.
Очки Северцева я забрал и положил обратно в карман.
А потом достал книжку, открыл на чистой странице и спросил то, ради чего, собственно, ехал.
— Хальм, теперь про надписи, — начал я.
Он поднял голову.
— Про какие надписи?
— Про те, которые вы писали углём. На стенах, у входа, на балках. Я их читал четыре раза, и последний раз — на хуторе в июне сорок третьего.
Хальм долго молчал.
И вот тут он в первый раз за два месяца сделал то, чего не делал никогда: он встал из-за стола и прошёлся по комнате.
Три шага к двери, три обратно.
— Товарищ младший лейтенант, вы их запомнили? — уточнил он.
— Я их запомнил дословно, все до одной.
— Все четыре?
— Все четыре, — подтвердил я. — И я их четыре года никому не показывал.
Он остановился.
— Прочтите мне ту, что на хуторе.
Я закрыл книжку.
И прочёл наизусть — по-немецки, как было написано углём на кирпичной кладке над входом в погреб, крупными печатными буквами, в две строки.
Он выслушал.
И сел обратно за стол, и снял очки, и стал протирать их рукавом, и делал это минуты полторы.
— У вас хорошее произношение, — заметил он наконец. — Где вы учили язык?
— Хальм, я задал вопрос.
— Я помню ваш вопрос, — не принял он возражения. — Я собираюсь на него ответить, и я собираюсь ответить полностью, но мне нужно начать с другого места.
Он надел очки.
— Вы знаете, что такое служебная маркировка?
— Знаю, мы её тоже ставили.
— Тогда вы знаете, что она ставится по инструкции, — он придвинул чистый лист и стал чертить. — Номер части, дата, вес, вид заряда. Ставится в укрытом месте, чтобы свои могли снять при возвращении.
Он нарисовал квадрат и вписал в него цифры.
— Вот это половина того, что я писал. Это обязательная часть, и она была на всех ста семнадцати объектах.
— А что было во второй половине? — уточнил я.
Хальм положил карандаш.
— А вторая половина не была предусмотрена никакой инструкцией, — признал он. — И за неё меня могли отдать под суд, если бы кто-нибудь заметил.
Он поглядел на меня.
— Её никто не заметил за три года. Заметили вы.
Я сидел и молчал.
— Товарищ младший лейтенант, я вам объясню, а вы решите, верить или нет, — начал он. — В сорок втором году я поставил свой двенадцатый объект. Мост через приток, небольшой, деревянный.
Он стал чертить дальше.
— И когда я его закончил, я сел на насыпи и сообразил одну вещь, которую до того не сообразил ни разу.
— Какую именно вещь? — не понял я.
— Что этот мост будет стоять дольше, чем война.
Он поглядел на чертёж.
— Я поставил механизм на восемнадцать месяцев. Восемнадцать месяцев — это много. За восемнадцать месяцев сменится всё: фронт, армия, страна. А заряд останется.
Он положил карандаш вдоль края листа.
— И я подумал: кто будет его снимать?
Он поглядел на меня.
— И ответил себе: сапёр. Не солдат, не офицер, не начальник. Сапёр, которого сейчас, может быть, ещё не призвали. Может быть, ему сейчас пятнадцать лет и он ходит в школу.
Хальм сложил руки.
— Вот этому человеку я и стал писать.
Я сидел за канцелярским столом в комнате три на четыре и глядел на него.
— Хальм, вы хотите сказать, что вы писали тому, кто будет снимать?
— Я хочу сказать именно это, — подтвердил он. — Я писал не своим и не вашим. Я писал специалисту, который придёт после и который один поймёт, что там сделано.
Он поглядел в окно.
— Мы с ним никогда не встретимся. Между нами будет пять лет, или десять, или тридцать. Но он придёт, и он будет стоять там же, где стоял я, и он будет думать то же самое, что думал я.
Он повернулся ко мне.
— Мы с ним не враги. Мы с ним коллеги, разделённые временем.
Я записал это слово в книжку.
Разделённые временем.
— У этого есть название? — уточнил я.
Хальм подумал.
— Названия не было, — выговорил он. — Я его придумал для себя и никому не говорил.
Он взял карандаш и написал на чистом листе одно слово.
И повернул лист ко мне.
