— Спрашивай, чего уж там.
— Вы тогда, на третьи сутки, отправили Ромку за водой, а меня оставили у входа. Помните?
— Как не помнить.
— И сели рядом и молчали минут двадцать.
Панкратов взял кружку.
— И это помню.
Я поглядел на печку, потому что в глаза ему смотреть было тяжело.
— Николай Фёдорович, вы тогда что-то поняли.
Он не ответил.
— Вы поняли, что я не тот, за кого себя выдаю, — договорил я. — Я это по вашему лицу видел. И я четыре года думаю, что вы тогда поняли ипочему ничего не сказали.
Панкратов поставил кружку на стол.
И полез за накладными, и стал сворачивать вторую самокрутку, и делал это очень долго, и я не мешал.
— Пётр, я тебе сперва расскажу, а потом ты меня спросишь ещё раз, — начал он наконец. — Потому что ты спрашиваешь не то.
— Тогда рассказывайте.
Он прикурил.
— Ты к нам пришёл двадцать второго июня. Я тебя принял и в тот же день послал на скат, потому что мне надо было поглядеть, чего ты стоишь.
Он затянулся.
— И ты пошёл. И лёг. И полчаса лежал и не работал.
— Я тогда не мог сообразить, с какой стороны заходить.
— Это я потом понял, — согласился он. — А тогда я лежал в двадцати метрах и думал: всё, дали мне дурака, сейчас он там ляжет навсегда.
Он стряхнул пепел.
— А потом ты стал работать. И я поглядел, как ты работаешь, и у меня, Пётр, внутри всё перевернулось.
— Почему у вас перевернулось? — не понял я.
Панкратов поглядел на меня.
— Потому что ты работал не как боец, — выговорил он. — Ты работал как человек, который уже сто раз это делал и один раз ошибся.
Он помолчал.
— У нас так работали трое на весь батальон, и все трое были кадровые, с финской. А тебе было девятнадцать лет по бумаге.
Он положил самокрутку на край банки.
— Вот с этого я и стал за тобой глядеть.
— И что же вы наглядели? — уточнил я.
— А наглядел я вот что, — он стал загибать пальцы. — Первое: ты не знал ни одной нашей песни. Ни одной, Пётр. Ребята вечером поют, а ты сидишь и рот открываешь не в такт.
Я сидел и молчал.
— Второе: ты не умел крутить самокрутку. Вообще не умел, тебя Ерохин учил на третий день. А по бумаге ты из рабочей семьи, с завода.
Он загнул третий.
— Третье: ты ложку держал не так.
— А как надо было держать? — не понял я.
— А так, как господа держат, — он показал. — Не всей горстью, а вот этак, тремя пальцами. Я на тебя поглядел и подумал: либо из бывших, либо не из наших мест.
Он загнул четвёртый.
— Четвёртое, и это уже было серьёзно. Ты в разговоре два раза сказал слово, которого я не знал.
— Какое именно это было слово?
Панкратов подумал.
— Одно я забыл, — признал он. — А второе помню: «ноль-целых». Ты сказал: «ноль целых восемь десятых метра». Пётр, у нас никто так не говорил. У нас говорили: без малого метр.
Он взял самокрутку.
— Вот тебе четыре штуки. А было их у меня штук двадцать.
Я сидел в сторожке, в Вязьме, в апреле сорок седьмого года, и у меня на спине была холодная рубаха.
Четыре года.
Четыре года я считал, что держался хорошо.
— Николай Фёдорович, а почему вы никому не сказали? — прямо спросил я.
И вот тут он сделал то, чего я не ждал.
Он засмеялся.
Смеялся он тихо и коротко, потому что дышал на три четверти, и от смеха у него перекосило правое плечо.
— Так я же сказал, — подытожил он.
Я поднял голову.
— Кому вы сказали? — не понял я.
— Северцеву, — он отпил из кружки. — Второго июля, в Понырях, после того как погреб разгрузили. Я к нему подошёл и говорю: товарищ капитан, у меня к вам разговор про красноармейца Ковалёва.
Я сидел не дыша.
— И что он вам на это? — не выдержал я.
— А он на меня поглядел и говорит: старшина, я вас слушаю, только сперва ответьте мне на один вопрос, — Панкратов поставил кружку. — Он спросил: старшина, вы считаете, что Ковалёв работает против нас?
— А вы что ему ответили? — уточнил я.
— А я что. Я сказал: никак нет, товарищ капитан. Он работает за нас, и работает лучше всех, кого я видел.
Панкратов поглядел на меня.
— И тогда Северцев мне говорит: старшина, вот и я так считаю. А раз мы с вами так считаем, то давайте с вами условимся: пока он работает за нас, мы с вами не будем выяснять, откуда он такой взялся.
Он помолчал.
— И добавил: а если начнём выяснять — у нас его заберут, и вместо него пришлют кого пришлют.
Я сидел в сторожке и глядел на печку.
Северцев.
Он всё знал с начала июля сорок третьего года.
И работал со мной ещё год.
— Николай Фёдорович, а он больше ничего не говорил? — не отпустил я.
— Говорил, — подтвердил Панкратов. — Он мне сказал третью вещь, и вот её я тебе передам слово в слово, потому что я её четыре года ношу и не знал, кому отдать.
Он выпрямился, насколько мог.
— Он сказал: старшина, у нас война. На войне спрашивают не «кто ты», а «что ты умеешь». А после войны будут спрашивать «кто ты», и тогда ему придётся тяжело. Вот тогда, если мы с вами живы будем, мы ему и поможем.
Панкратов поглядел на меня.
Я сидел и молчал.
— Вот я и помогаю, — подытожил старшина. — Как умею.
Мы просидели молча, наверное, минут пять.
Печка потрескивала, за окном было черно, где-то далеко, на путях, работал маневровый.
— Николай Фёдорович, вы меня простите, — попросил я наконец.
— За что это?
— За то, что я вам четыре года врал, — признал я.
Панкратов отмахнулся здоровой рукой.
— Пётр, ты мне не врал, — не принял он возражения. — Врёт тот, кто выгоду имеет. А ты ходил на скаты и снимал то, чего до тебя никто снять не мог.
Он подкинул щепу.
— Ты мне не соврал ни разу. Ты мне просто не всё сказал. Это, брат, разные вещи, и на войне их отличают лучше, чем в мирное время.
Он поглядел на меня.
— А теперь я тебя спрошу, и ты мне тоже можешь не всё сказать.
— Спрашивайте, Николай Фёдорович, чего уж теперь.
— Ты откуда?
Вот он, вопрос.
Четыре года я боялся, что мне его задаст Крутов, и готовил на него шестнадцать вариантов ответа, и все шестнадцать были враньё.
А задал мне его старшина Панкратов, в сторожке, у печки, и я вдруг понял, что врать не буду.
— Николай Фёдорович, я вам отвечу, и вы мне не поверите.
— А ты отвечай, а верить — это уж моё дело.
Я поглядел на него.
— Я из другого времени, Николай Фёдорович.
Панкратов не пошевелился.
— Это как понимать?
— Буквально понимать, — я поглядел на печку. — Я родился много позже. Я служил сапёром, снимал то, что осталось от этой войны. А в июне сорок третьего я очнулся под деревней, в воронке, и на мне была красноармейская форма.
Старшина взял самокрутку.
Она погасла, и он её раскурил, и делал это, как всё делал, очень обстоятельно.
— Много позже — это сколько?
— Я вам этого не скажу, Николай Фёдорович, — не согласился я.
— Почему не скажешь?
— Потому что вы тогда захотите узнать, чем всё кончится, — я поглядел на него. — А этого знать нельзя никому, и мне в том числе.
Панкратов затянулся.
И покивал — медленно, как кивают собственным мыслям, и я вспомнил, что ровно так же кивал Хальм, и от этого мне стало совсем нехорошо.
— Ну, ясно, — подытожил он.
— Что вам ясно? — не понял я.
— То и ясно, что я себе примерно так и объяснял, — он поглядел в печку. — Я, Пётр, конечно, до такого не додумался. Я думал проще: либо ты из бывших, либо тебя откуда-то нам прислали и велели молчать.
Он помолчал.
— А как ты в сорок пятом мины начал по книжке называть, которой ещё нет, я думать перестал. Потому что тут либо верь, либо не думай.
Он поглядел на меня.
— Я выбрал не думать. Оно спокойнее.
***
Уехать я собирался утренним, в шесть двадцать.
А в одиннадцатом часу, когда я уже собрал вещмешок и Панкратов постелил мне на лавке, он вдруг сел на своей койке и выговорил то, ради чего, наверное, вся эта поездка и была нужна.
— Пётр, я ведь тебе главного не сказал.
Я обернулся.
— Говорите, я слушаю.
— Ко мне летом приезжали, — начал он. — В прошлом году, в июле. Человек один.
Я сел обратно на лавку.
— Какой такой человек? — не понял я.
— Гражданский, — Панкратов поскрёб щетину. — Лет сорока, может, чуть больше. В пиджаке, в сапогах. Документы показал, только я в них не разобрал, у меня очки не те.
— И что он у вас спрашивал? — уточнил я.
— Вот тут и начинается, — старшина поглядел на меня. — Он про тебя ничего не спрашивал, Пётр. Он про хутор спрашивал.
Я сидел не двигаясь.
— Что именно про хутор?
— Он спросил: старшина, вы были на объекте в Орловской области в июне сорок третьего? Я говорю: был. Он спрашивает: вы в погреб спускались? Я говорю: спускался, и не раз.
Панкратов понизил голос, хотя нас никто не слышал.
— А потом он спрашивает: а на стене там что-нибудь было написано?
У меня в сторожке стало тихо, как в том погребе.
Надписи.
Надписи углём на стене погреба, которые Хальм оставлял на каждом объекте, и которые я читал в июне сорок третьего, и по которым я потом четыре года его искал.
— И вы что ему на это ответили?
— Я ответил правду, — Панкратов поглядел на меня. — Я сказал: было, товарищ. Было там написано по-немецки, и наш боец Ковалёв это прочёл и перевёл.
Он помолчал.
— А он тогда спрашивает: а что именно там было написано?
— И вы вспомнили? — переспросил я.
— Пётр, я ту стену помню, как эту печку, — он показал на печку. — Я на неё четверо суток глядел. Только я по-немецки не разумею и что там было — не знаю. Я ему так и сказал.
— А он на это что? — не отпустил я.
Панкратов лёг на койку и заложил руки за голову.
— А он посидел, покурил и уехал, — подытожил он. — И больше не появлялся.
Я сидел на лавке, в сторожке, в Вязьме, и считал.
Июль сорок шестого года.
Хальм в это время уже полгода сидел в лагере под Минском и учил русский язык.
Крутов в это время ещё вёл по мне проверку и про надписи знал, потому что они были в моей описи.
А по Смоленщине ездил гражданский человек лет сорока, в пиджаке и сапогах, и спрашивал у демобилизованных сапёров, что было написано углём на стене погреба в Орловской области.
— Николай Фёдорович, а он вам не назвался?
— Назвался, — отозвался Панкратов из темноты. — Только я забыл, врать не буду. Фамилия обыкновенная, русская.
Он повернулся на бок.
— А вот что я не забыл, так это руки.
Я поднял голову.
— А что у него с руками? — не понял я.
— У него на правой ладони мозоль, — выговорил старшина. — Вот тут, под пальцами, поперёк. Такая бывает от лопаты и от кувалды.
Он помолчал.
— Пётр, у человека в пиджаке, который ездит с документами и всех расспрашивает, такой мозоли быть не должно.
Он зевнул.
— Спи. В шесть двадцать твой.
***
Разбудил он меня в половине пятого.
Печка была протоплена заново, на ней стоял чайник, а на столе лежал хлеб и два яйца, и я понял, что он не спал вовсе.
— Николай Фёдорович, зачем вы в такую рань? — не понял я.
— Затем, что мне до тебя дело есть, — не принял он возражения. — Садись, ешь.
Я сел.
Он налил кипятку и сел напротив, и по тому, как он сел, я понял, что сейчас будет главное.
— Пётр, ты вчера про Северцева рассказывал.
— Рассказывал вчера.
— А я тебя не перебил, — он поставил кружку. — А надо было.
Он поглядел в печку.
— Я там был.
Я опустил кусок хлеба.
— Где вы были? — переспросил я.
— Под Ковелем, — выговорил Панкратов. — В июле сорок четвёртого. Я тебе вчера сказал, что меня там накрыло, а откуда накрыло — не сказал.
Он потёр правое плечо.
— Меня накрыло оттуда же.
Я сидел и не дышал.
— Мы в тот день работали по железнодорожной ветке, — начал он. — Северцев приехал утром из отдела, злой, потому что у него сроки горели. Там стояла водокачка и при ней будка.
Водокачка.
Я поставил кружку на стол, потому что рука у меня дрогнула.
— Он взял двоих и пошёл в будку, — договорил старшина. — А я остался у путей, метрах в двухстах, потому что мне с моим весом в подвал лезть было несподручно.
Он помолчал.
— Они там работали час с лишним. Потом двое вышли, а он остался.
— А зачем он остался? — не понял я.
— А вот зачем, — Панкратов поглядел на меня. — Они первый нашли и сняли. И вышли доложить. А он остался поглядеть, чисто ли.
Я закрыл глаза.
Два шага назад.
Человек снимает первый заряд, выпрямляется и делает два-три шага, чтобы поглядеть, — и всё, что я узнал про это в феврале сорок седьмого года в комнате три на четыре, случилось с капитаном Северцевым в июле сорок четвёртого, за два с половиной года до того, как я это узнал.
— Николай Фёдорович, а он там один был? — уточнил я.
— Он остался один.
— И вы это видели?
— Я это слышал, — поправил он. — Видеть там было нечего. Будку разнесло по кирпичу, а меня положило на насыпь и накрыло щебнем.
Он подкинул щепу.
— Меня выкопали через час. А его собирали двое суток и собрали не всего.
Мы сидели молча.
За окном светало, и на путях, за забором артели, кто-то ходил с фонарём.
— Пётр, я к чему это всё, — начал старшина наконец. — Я у него в кармане нашёл одну вещь. Не я нашёл, мне отдали в медсанбате, когда я в себя пришёл. Санитар отдал, потому что знал, что мы с ним работали.
Он встал.
Подошёл к своей койке, поднял матрас и вынул из-под него свёрток в тряпице.
И положил передо мной.
Я развернул.
