«Zeitmänner».
— Люди времени.
— Люди времени, — подтвердил он. — Это плохое слово, оно составлено неправильно, но другого у меня нет.
Он забрал лист обратно.
— Вы один из них. И тот, кто найдёт мой сто семнадцатый объект в тысяча девятьсот семидесятом году, тоже будет одним из них.
Я сидел и слушал это.
И у меня в голове стояло то, чего я не мог ему сказать: что я снимал немецкие заряды в двухтысячных годах, что через шестьдесят лет их всё ещё будут находить, и что он сейчас, в лагере номер сто шестьдесят восемь, угадал это точнее, чем всё наше управление вместе с Москвой.
— Хальм, а что вы им писали? — поинтересовался я.
Он ответил не сразу.
— Разное, — признал он. — На первых объектах — предупреждение. Я писал: здесь второй заряд, ищи ниже. Потом я перестал так писать.
— А почему перестали? — не понял я.
— Потому что это была измена, — он выговорил это спокойно. — Прямое предупреждение противнику. Если бы это прочли мои, меня бы повесили в тот же день.
Он поглядел на меня.
— И я стал писать иначе. Я стал писать так, чтобы понял только тот, кто уже стоит внутри объекта и уже видит, как он устроен.
— То есть загадками? — переспросил я.
— Не загадками, — поправил он. — Профессиональными указаниями. Человеку со стороны это ничего не говорит. Сапёру говорит всё.
Я открыл книжку.
И прочёл вторую надпись — ту, что была на балке в сарае под Кромами, в августе сорок третьего.
Хальм выслушал и покивал.
— Вы её тогда поняли?
— Я понял, что это счёт, — признал я. — Только я не понял чего.
— Это счёт шагов от левого столба, — он взял карандаш. — Я писал цифру, а рядом ставил знак, который у нас означал глубину заложения. Тот, кто внутри, поймёт, что это привязка.
Он поглядел на меня поверх очков.
— А тот, кто снаружи, прочтёт число и решит, что это дата.
— Хальм, а третью я вам прочту сам, и вы мне скажете, прав я или нет.
Он отодвинул бумаги.
— Читайте, я слушаю.
Третья надпись была на кирпичной перемычке в подвале маслозавода под Севском, в октябре сорок третьего, и я тогда провозился с ней полночи, а понял только через год.
Я прочёл.
Хальм выслушал и поглядел на меня с чем-то, чего я на его лице раньше не видел.
— И что вы поняли?
— Я понял через год, — признал я. — Там стоит слово, которое означает не «низ», а «под уровнем воды». Это строительный термин, его в сапёрном деле не употребляют.
— И что было дальше? — не отпустил он.
— А дальше я сообразил, что на маслозаводе был бассейн отстойника, и его залило в сорок первом, — я поглядел на него. — И что второй заряд стоял не под полом, а под водой, в бетонной опоре, и что искать его надо было после откачки.
Хальм положил обе ладони на стол.
— Вы его нашли?
— Не я. Я написал в управление, и его нашли в мае сорок четвёртого, когда откачали.
Он молчал секунд пять.
— Товарищ младший лейтенант, я вам сейчас скажу профессиональную вещь, и вы не обижайтесь, — начал он. — Я эту надпись писал три вечера. Я подбирал слово так, чтобы его понял строитель и не понял солдат.
Он поглядел на меня.
— Её прочли за одну ночь, и прочёл её человек, которому по бумаге было двадцать лет.
Он снял очки.
— Я до сегодняшнего дня полагал, что я один такой. Это было неприятно понять.
— А четвёртую я не понял вовсе, — признал я.
— Какую четвёртую?
Я прочёл четвёртую.
Она была короткая, в одну строку, и я нашёл её в декабре сорок третьего на цоколе водонапорной башни в Клинцах, и она отличалась от всех остальных тем, что была написана не углём, а прочерчена гвоздём по штукатурке.
Хальм слушал.
И по мере того как я читал, у него менялось лицо.
Когда я кончил, он снял очки, положил их на стол и поглядел на меня так, будто увидел в первый раз.
— Товарищ младший лейтенант, повторите ещё раз, медленно.
Я повторил.
— Вы уверены, что именно эти слова?
— Я её срисовал в тетрадь в тот же день, — подтвердил я. — Знак в знак, с наклоном букв.
Хальм встал.
И опять прошёлся по комнате — три шага к двери, три обратно, и на обратном пути остановился у печки и постоял к ней спиной.
— Это писал не я, — выговорил он.
Я медленно положил перо на стол.
— Как это не вы?
— Так это, что я в Клинцах не работал ни одного дня, — он повернулся. — Клинцы — это Брянская область, юг. Мой участок в декабре сорок третьего был западнее на двести километров.
Он подошёл к столу.
— И я никогда не писал гвоздём. Я писал углём, потому что уголь можно стереть рукавом, если войдёт начальник.
Он сел.
— Товарищ младший лейтенант, кто-то писал такие же надписи на моём участке и рядом с ним.
Я сидел и считал.
Декабрь сорок третьего года.
Февраль сорок четвёртого года — Хальм понял, кого ему прислали.
Между этими двумя датами было два месяца.
— Хальм, а ученик появился когда?
— В конце января сорок четвёртого, — отозвался он. — Приказ пришёл двадцать шестого.
— А до января он где был?
Хальм поглядел на меня.
И я увидел, как он это соображает — быстро, в три хода, как соображал всё.
— До января он был там же, — выговорил он. — Просто не у меня.
Он придвинул к себе чистый лист.
— Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос, и он неприятный. Вашу четвёртую надпись вы читали в декабре. Мою третью вы читали в октябре.
— Так оно и было.
— Между ними два месяца, — он стал чертить. — За два месяца человек научился писать так же, как пишу я.
Он поднял голову.
— Это значит, что он читал мои раньше, чем я его увидел.
***
Мы работали в тот день до пяти.
Он отдал мне девяносто восьмой и девяносто девятый, и оба легли ровно, без затруднений, и я понял, что он выкладывается, потому что ему нужно было чем-то заполнить то, что случилось утром.
А в половине пятого он отложил карандаш.
И выговорил то, ради чего, наверное, и был весь этот день.
— Товарищ младший лейтенант, я должен вам сообщить одну вещь, — начал он. — Я думал про неё два месяца и решил только сегодня, когда вы положили на стол очки.
Я закрыл тетрадь.
— Сообщайте, я записываю.
— На одном объекте я написал то, чего писать не имел права даже по своим меркам, — признал он. — Не указание. Не предупреждение. Другое.
— Что именно вы там написали? — не понял я.
Хальм снял очки.
— Я написал там фамилию человека.
Я положил перо.
— Чью именно фамилию? — переспросил я.
— Того, про кого вы меня не спрашиваете уже месяц, — выговорил он. — Я заметил, что вы не спрашиваете. Я понял, почему вы не спрашиваете. И я решил, что раз вы не спрашиваете, то я скажу сам.
Он поглядел на меня.
— Я написал фамилию своего ученика.
В комнате стало очень тихо.
— Зачем вы её написали? — не понял я.
— Затем, что в феврале сорок четвёртого года я понял, кого мне прислали, — выговорил он. — И понял, что доложить я не могу, потому что его прислали из Бреслау и приказ подписал не мой начальник.
Он положил очки на стол.
— И тогда я сделал единственное, что мог сделать инженер. Я оставил запись.
Он поглядел на меня.
— На стене. Углём. В расчёте на то, что через десять лет кто-нибудь спустится туда с фонарём и прочтёт.
Я сидел и глядел на него.
— Хальм, а где этот объект? — уточнил я.
Он молчал секунд десять.
— Вот это и есть моя главная беда, товарищ младший лейтенант, — признал он. — Он в тех сорока одном, которые я помню приблизительно.
Он надел очки.
— Я помню стену. Я помню, чем писал. Я помню, что писал.
Он поглядел мне в глаза.
— Я не помню, где эта стена.
Мы просидели над этим до половины седьмого, и сержант за дверью два раза напоминал про режим, и оба раза я отправлял его к начальнику лагеря.
Потому что задача была ровно та, которую я умею решать.
— Хальм, будем сужать, — начал я. — Вопрос первый: вы его написали до февраля сорок четвёртого или после?
Он подумал.
— После. В феврале или в марте.
— Почему не раньше? — не понял я.
— Потому что раньше я не знал, кто он, — уточнил он. — Я это понял в феврале.
Я записал.
— Тогда второй вопрос. С февраля по апрель сорок четвёртого вы работали где?
Хальм закрыл глаза.
И сидел так секунд двадцать, и я не мешал, потому что за два месяца выучил: когда он закрывает глаза, он идёт по дороге от того места, где стояла машина.
— Три участка, — выговорил он наконец. — Первый — юго-западнее Минска, вдоль шоссе. Второй — Барановичи и к югу. Третий — Пинское направление, но там я был неделю и поставил мало.
— Сколько объектов на все три участка? — уточнил я.
— Двадцать два.
Я записал и подчеркнул.
— Из этих двадцати двух сколько в сорока одном приблизительном?
Хальм открыл глаза.
И вот тут я увидел, как он понимает, что я делаю.
— Из них четырнадцать.
— Уже лучше, — я подвинул к себе чистый лист. — Теперь третий вопрос, и он главный. На чём вы писали?
— Я не понял вашего вопроса, — признал он.
— На какой поверхности, — пояснил я. — Вы говорите: я помню стену. Какая стена? Кирпич, бетон, штукатурка, бревно?
Хальм замер.
И я по лицу увидел, что попал.
— Бетон, — выговорил он. — Гладкий бетон, серый, с раковинами. Я помню, что уголь шёл плохо и я дважды его обламывал.
Я записал.
— Отлично. Из четырнадцати сколько с бетонными стенами?
Он стал перебирать в памяти, шевеля губами, и я видел, как он проходит их одну за другой.
— Шесть, — подытожил он. — Может быть, семь. Один я не помню по материалу.
Четырнадцать стало семью.
— Хальм, четвёртый вопрос. Надпись была высоко или низко?
— Она была на уровне глаз, — отозвался он.
— Ваших глаз или глаз человека, который войдёт?
Он поглядел на меня.
И снял очки.
— Товарищ младший лейтенант, это очень хороший вопрос, — признал он. — Я писал стоя на коленях.
— Почему на коленях? — не понял я.
— Потому что там было низко, — он показал ладонью над столом. — Я не мог встать в полный рост.
Я отложил перо.
— Тогда это не подвал.
— Почему это не подвал? — не понял он.
— Потому что в подвале не бывает бетонных стен с раковинами и потолка в метр двадцать, — я пододвинул к нему лист. — А вот в чём бывает?
Хальм поглядел на лист.
И выговорил то, что я уже знал.
— В доте, — отозвался он. — Или в бетонной трубе под насыпью.
Он надел очки.
— Это дот. Я вспомнил. Это был наш дот, оставшийся от сорок первого года, и мы его использовали как готовое укрытие.
Из семи стало два.
Я записал оба, поставил дату и расписался, и Хальм поглядел на эту подпись с таким выражением, какого я у него ещё не видел.
— Товарищ младший лейтенант, мы за час сделали то, чего я не мог сделать два месяца.
— Вы это могли, — не согласился я. — Вы просто спрашивали себя «где», а спрашивать надо было «на чём».
Он покивал.
— Это у вас метод.
— Это метод, — подтвердил я. — Он не мой, я его тоже у кого-то взял.
***
В общежитие я вернулся в десятом часу.
Дорохов уже спал, и я не стал зажигать лампу — сел к окну, к свету с улицы, и достал тетрадь.
Ту самую, в клеёнчатом переплёте, с загнутым углом.
Я открыл её на странице, где были срисованы четыре надписи, и долго глядел на четвёртую, прочерченную гвоздём по штукатурке цоколя водонапорной башни в Клинцах, в декабре сорок третьего года.
Тогда я решил, что это Хальм.
Четыре года я считал, что это Хальм, и по этой надписи я в сорок четвёртом вычислил три объекта, и все три оказались верны.
А сегодня выяснилось, что писал её человек, который сейчас ездит по Смоленщине в пиджаке и сапогах и спрашивает у старых сапёров, что было написано на стенах.
Я перевернул страницу и стал писать письмо Панкратову.
Написал, что доехал, что на работе всё по-прежнему, что очки лежат у меня в кармане и что я его просьбу помню.
А про то, что человека, поставившего водокачку под Ковелем, я нашёл ещё в феврале, писать не стал.
Потому что я обещал поглядеть ему в глаза и написать, что поглядел.
А я глядел ему в глаза восьмой час подряд, шесть дней в неделю, второй месяц — и ничего от этого не менялось ни у меня, ни у него, ни у капитана Северцева, которого собирали двое суток и собрали не всего.
Я дописал письмо, заклеил и положил на подоконник, чтобы утром бросить в ящик на вокзале.
А потом сел и составил на отдельном листе то, что должно было уйти Крутову.
Получилось шесть пунктов.
Первый: в декабре сорок третьего года на юге Брянской области работал человек, писавший надписи по методу Хальма, но гвоздём и по штукатурке.
Второй: этот человек к Хальму в тот момент отношения не имел и попал к нему только в конце января сорок четвёртого, по приказу из Бреслау.
Третий: следовательно, он читал надписи Хальма до того, как с ним познакомился, — то есть кто-то давал ему доступ к чужим объектам.
Четвёртый: в феврале или марте сорок четвёртого Хальм оставил на стене дота его фамилию.
Пятый: объектов, подходящих под описание, два, оба в районе Барановичей.
Шестой я писал дольше всех пяти вместе.
«Считаю необходимым выезд группы на оба объекта с моим участием. Предполагаю, что объект, на котором сделана запись, не разминирован, поскольку в списках управления за 1944–1946 гг. не значится».
Я перечитал шестой пункт и приписал ещё одну строку, уже совсем от себя.
«Запись выполнена углём на бетоне. Пролежала три года. Читать её надо сейчас».
Сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман, к очкам.
За окном по Советской прошла полуторка, и фары на секунду выхватили стену дома напротив — ободранную, с остатками довоенной вывески.
На этой стене тоже что-то было написано мелом в сорок четвёртом, и надпись почти сошла, и разобрать можно было одно слово: «проверено».
Я поглядел на него и лёг спать.
Глава 6
Разрешение на выезд Крутов провёл за девять дней, и это был, насколько я понимаю, рекорд.
Он вызвал меня двадцать девятого апреля и положил на стол два листа.
— Пётр Андреевич, читайте и запоминайте, потому что с собой вы их не возьмёте.
Я прочёл.
