И вся деревня встала на насыпи и смотрит.
— Товарищ младший лейтенант, а их не отогнать? — окликнул Чумак.
Я поглядел на насыпь.
— Пусть стоят, — распорядился я. — Только проследите, чтобы дальше жердей не шли.
— Так ведь если рванёт… — не согласился он.
— Если рванёт, там семьдесят метров и насыпь, — я снова поглядел на воду. — А отгонять их сегодня нельзя.
— А почему нельзя? — не понял Чумак.
Я подумал, как это объяснить старшему лейтенанту, который родился под Слуцком и войну прошёл от начала до конца.
И объяснил проще некуда.
— Потому что сегодня девятое мая, товарищ старший лейтенант. Пусть поглядят, как работает их заявка.
***
К полудню вода в доте опустилась до колен.
К трём часам — до щиколотки.
И всё это время я стоял у проёма и не заходил внутрь, потому что заходить было нельзя: в затопленном доте после трёх лет под водой могло быть что угодно, начиная с того же заряда с нажимным датчиком, который прекрасно работает и мокрый, если корпус герметичный.
Первым пошёл я.
Дрозд попытался спорить, и я его оборвал, чего за мной обычно не водится.
— Товарищ капитан, вы меня простите. Но там надпись, и если я её собью сапогом, никто мне её обратно не напишет.
Внутри пахло тиной.
Я полз на локтях по бетонному полу, покрытому слоем чёрного ила сантиметра в три, и светил перед собой.
Потолок метр двадцать.
Стены — гладкий серый бетон с раковинами.
Всё, как он сказал.
Я прошёл дот по кругу, вдоль стен, и не нашёл ничего: ни маркировки, ни заряда, ни ниши, ни заплаты.
И только когда развернулся и пошёл обратно, к выходу, увидел.
Надпись была не на стене.
Она была на потолке.
Точнее — на бетонной балке перекрытия, идущей поперёк над входом, с внутренней стороны, там, куда человек не смотрит, потому что человек смотрит перед собой.
Я лёг на спину в ил и посветил вверх.
И вот тут я понял, почему он писал на коленях.
Не потому, что было низко.
Потому, что он лежал на спине, как я сейчас, и писал над собой, вытянув руку.
Уголь на балке сохранился.
Он сохранился потому, что вода до балки не дошла: максимальный уровень был на ладонь ниже, и полоса этого уровня была видна на стенах отчётливо — тёмная граница, за которой бетон был чистый.
Ладонь.
Три года эта надпись держалась на расстоянии ладони от воды.
Я лежал в иле, на спине, под бетонной балкой, и читал.
Первая строка была служебная: номер, дата — 11.3.44, вес, вид заряда. Знакомый почерк, печатные буквы, семёрка с перечёркиванием.
Вторая строка была длинная.
Я прочёл её четыре раза, прежде чем позвать кого-нибудь, и при этом у меня тряслась рука с фонарём, и я её придерживал второй.
В ней было написано по-немецки следующее.
«Заряда здесь нет. Я его снял. Того, кто придёт после меня, зовут -»
И дальше шло имя.
Имя было написано латиницей и русскими буквами одновременно — сперва латиницей, потом, ниже, в скобках, кириллицей, крупно, чтобы не ошиблись.
Кириллическая строка была смазана.
Не смыта водой — смазана рукой. Кто-то провёл по ней ладонью, пока уголь был свежий, и провёл один раз, слева направо.
От неё осталась первая буква и хвост последней.
Латинская строка сохранилась полностью.
Я лежал в иле под балкой и глядел на неё, и мне было уже не холодно и не мокро, и сердце у меня стучало так, что я слышал его в затылке.
Потому что фамилия была русская.
И я её знал.
Не лично. Я знал её так, как знаешь фамилию из документа, который читал давно и не придал значения.
Я закрыл глаза и стал вспоминать, откуда.
И вспомнил через полторы минуты.
Я видел её в сорок четвёртом году, в Гомеле, в списке личного состава, который мне дали для проверки по другому поводу.
Список был не наш.
Это был список сапёрного взвода, сформированного в сорок четвёртом году из местного населения для работ по разминированию.
— Ковалёв! — заорал Дрозд снаружи. — Вы живы там?
— Жив, — отозвался я и не узнал своего голоса. — Товарищ капитан, зовите Сазонова с блокнотом. И карандаш дайте химический, не простой.
— Зачем химический?
— Затем, что простой по мокрому не пишет.
Сазонова я поставил у входа и диктовал ему двадцать минут, лёжа на спине.
Диктовал по буквам.
Он записал латинскую строку, потом первую букву кириллической и хвост последней, потом номер, дату и вес, а потом я велел ему переписать всё это второй раз, на другой лист, и второй лист отдал Дрозду.
— Товарищ капитан, спрячьте.
— А куда мне его спрятать? — не понял он.
— Куда хотите, но отдельно от первого, — я выбрался из проёма и сел на бетон. — И если со мной что случится до Минска, отвезёте лично полковнику Астахову в руки.
Дрозд поглядел на меня очень внимательно.
— Ковалёв, что там написано?
Я подумал, что ему ответить.
И сказал ровно ту часть правды, которую имел право сказать.
— Там написано, что заряда здесь нет, потому что немец его сам снял в марте сорок четвёртого года.
Дрозд помолчал.
— Сам снял, — повторил он. — Свой собственный заряд.
— Свой собственный, поставленный в марте.
— А зачем он это сделал? — не понял Дрозд.
Я поглядел на дот, на воду, на насыпь без рельсов и на просёлок, уходивший к Застаринью, где у клуба всё ещё играла гармонь.
— Затем, товарищ капитан, что ему надо было место под другое.
***
В Минск я вернулся двенадцатого мая и в тот же вечер сидел у Крутова.
Не в скверике. В комнате двадцать два.
Он прочёл оба листа — тот, что вёз я, и тот, что вёз Дрозд, — и сличил их, как сличают показания.
Потом отложил и долго молчал.
— Пётр Андреевич, латинскую строку я прочесть могу, — начал он. — Немецкого не знаю, но буквы вижу. Фамилия русская.
— Фамилия русская, это точно.
— И вы её знаете.
— Я её видел один раз, в сорок четвёртом году, в списке, — подтвердил я. — И я не помню ни имени, ни отчества, ни года рождения. Я помню только, что список был по Гомельской области и что это был взвод разминирования из гражданских.
Крутов положил ладонь на стол.
— Из гражданских, — повторил он.
— Из гражданских, товарищ подполковник. В сорок четвёртом такие взводы формировали из местных, кого не взяли в армию: подростки, женщины, мужики с ограничением по здоровью. Учили две недели и пускали на поля.
Он встал.
И подошёл к окну, и простоял там дольше, чем обычно.
— Пётр Андреевич, вы понимаете, что вы сейчас сказали?
— Понимаю, товарищ подполковник.
— Ни черта вы не понимаете, — он повернулся, и я в первый раз увидел, что Крутов может повысить голос. — Вы сказали, что человек, которого немцы готовили в Бреслау, после освобождения области пошёл к нам во взвод разминирования.
Он подошёл к столу.
— И два года ходил по полям с нашим щупом. С нашей бумагой. По нашим спискам.
Он сел.
— И имел доступ ко всему, что мы находили и что мы не находили.
Я сидел и молчал.
— Теперь вы понимаете, почему он знает про надписи? — уточнил Крутов.
— Теперь понимаю, — признал я. — Он их видел сам. На объектах, которые разминировал.
— И почему не может прочесть?
— Потому что немецкого он не знает, — я поглядел на лист. — Хальм учил его ставить заряды, а не читать.
Крутов взял оба листа и убрал в сейф.
Запер.
И повернулся ко мне, и поглядел так, как глядел когда-то, в сорок пятом, через стол в другой комнате.
— Пётр Андреевич, теперь главное, — начал он. — Списки личного состава взводов разминирования по Гомельской области за сорок четвёртый год лежат в архиве. Их там тысячи фамилий.
— Я это знаю, товарищ подполковник.
— Вы их не найдёте по памяти. Вы фамилию помните, а фамилий таких в Белоруссии сотни.
Он поглядел на меня.
— Но у нас есть человек, который эту фамилию знает целиком. С именем и с отчеством.
Я поднял голову.
— Вы хотите привезти Хальма в архив? — не поверил я.
— Я не хочу, — поправил Крутов. — Я не имею права. Военнопленного из лагеря вывозят по санкции, которую мне никто не даст.
Он сел за стол.
— Поэтому поедете вы. А он вам её назовёт.
— Он мне её не назовёт, товарищ подполковник, — не согласился я.
— Почему это не назовёт? — не понял он.
Я поглядел на него.
— Потому что он мне уже сказал, при каком условии назовёт, — признал я. — Он хочет быть в той комнате, когда мы его возьмём.
Крутов откинулся на спинку стула.
И посидел так секунд десять, глядя в потолок, и я в первый раз за два года не мог понять, о чём он думает.
— Пётр Андреевич, а вы ему что ответили?
— Ничего не ответил.
— Как это ничего?
— Так это, что я перевёл разговор на объект девяносто три, — признал я. — И мы его закрыли за сорок минут.
Крутов поглядел на меня.
И вдруг засмеялся — коротко, одним выдохом, без всякого веселья.
— Вот за это я вас двадцать один месяц и проверял, — подытожил он. — Вы ведь понимаете, что он вас на этом и держит?
— Понимаю.
— И что будете делать?
Я поглядел на сейф, в котором лежали два листа с надписью из дота у переезда, и на окно, за которым был май сорок седьмого года.
— Товарищ подполковник, я думаю, он мне её назовёт и без условия, — выговорил я.
— На каком основании вы так думаете?
— На том основании, что он два месяца считает по ночам разницу во времени, — я встал. — Между постановкой и отдачей. Он сам сказал: три года и пять месяцев, и он не успел на два года девять месяцев.
Я поглядел на Крутова.
— Ученик ставит сейчас. Не в сорок четвёртом. Сейчас.
Крутов не ответил.
Он вынул из ящика чистый бланк, взял перо и стал писать запрос в архив на списки взводов разминирования по Гомельской области за сорок четвёртый год.
А я стоял и глядел, как он пишет, и думал о том, что у нас на руках теперь есть фамилия, которую можно прочесть по-немецки и нельзя по-русски.
И что где-то между Полоцком и Орлом человек в пиджаке и сапогах ходит по деревням, садится к столу, пьёт чай и спрашивает у стариков, что было написано углём на стенах погребов и подвалов.
И старики ему отвечают, потому что он вежливый, с бумагой и потому что спрашивает про войну, а про войну у нас в сорок седьмом году отвечали всем и всегда.
Отказать человеку, который спрашивает про войну, тогда никому в голову не приходило.
Глава 7
Архив Гомельского областного управления помещался в подвале бывшего банка, и это был единственный случай на моей памяти, когда бумаге досталось помещение лучше, чем людям.
Подвал был сухой, с двумя вентиляционными коробами, с бетонным полом и стеллажами из дуба, которые пережили и поляков, и немцев, и нас.
Наверху, в операционном зале с лепниной, сидело управление.
Внизу, в сухом подвале, лежало то, за чем я приехал.
Встретила меня заведующая — Ольга Тарасовна Гаевская, лет пятидесяти пяти, в шерстяной кофте поверх платья, с пальцами, которые за двадцать лет работы с бумагой стали серыми до второй фаланги и уже не отмывались.
Она прочла моё предписание два раза.
— Взводы разминирования, — повторила она. — Сорок четвёртый год. По всей области?
— По всей области, Ольга Тарасовна.
Она положила предписание на стол.
— Молодой человек, вы представляете себе объём?
— Пока не представляю.
— Тогда я вам скажу, — она сняла очки. — Взводов было сорок семь. Списки личного состава подавались помесячно. За вторую половину сорок четвёртого года это двести восемьдесят четыре списка.
Она надела очки обратно.
— В каждом от двадцати до сорока фамилий. Итого около восьми тысяч записей, из которых примерно треть — повторы, потому что люди переходили из взвода во взвод.
Я записал цифры в книжку.
— Ольга Тарасовна, а в каком они виде?
— В разном, — призналась она. — Часть машинописью, часть от руки. Часть на обороте немецких бланков, потому что бумаги не было.
Она встала.
— Идёмте, покажу.
Стеллаж был третий от торца, и занимал он два с половиной пролёта.
Дела стояли в картонных папках, перевязанных тесьмой, и на каждой был наклеен ярлык с номером и годом.
Я поглядел на это и понял, что приехал надолго.
— Ольга Тарасовна, я могу работать здесь с утра до вечера?
— Работать вы можете с девяти до восемнадцати, с перерывом, — отрезала она. — Выносить нельзя. Копировать можно от руки, на свою бумагу. Дела выдаются по пять штук.
Она поглядела на меня поверх очков.
— И вот что, молодой человек. Руки мыть перед началом. Не потому, что я вредная, а потому, что бумага сорок четвёртого года — это не бумага, а тряпьё.
Работал я одиннадцать дней.
С девятнадцатого по тридцать первое мая, с двумя перерывами на воскресенье, по девять часов в день.
И вот что я вам скажу про эту работу.
Она была тяжелее, чем в поле.
В поле ты устаёшь телом и знаешь, за что устал. А тут ты сидишь на деревянном стуле под лампой в шестьдесят свечей, и перед тобой лежит папка, и в ней восемнадцать листов, и на каждом листе тридцать фамилий, написанных химическим карандашом человеком, который торопился.
И ты ведёшь по ним пальцем.
Первые два дня я искал только фамилию.
Потом сообразил, что так я её пропущу, потому что глаз замыливается на третьем часу, и стал делать иначе: выписывал подряд всех, у кого фамилия начиналась на нужную букву, а вечером в общежитии перебирал выписанное.
За одиннадцать дней я выписал четыреста тринадцать фамилий.
Из них подходящих по написанию — девять.
Из девяти по возрасту подходили четыре.
А на четвёртый день я нашёл то, чего не искал, и это было хуже всего.
Я нашёл списки потерь.
Они шли отдельной подшивкой, в конце каждого дела, и назывались «Сведения о выбытии личного состава», и я в первый раз открыл такую подшивку по ошибке, думая, что это продолжение списка.
Двадцать первый взвод, Речицкий район, сентябрь сорок четвёртого года.
«Выбыло: 11 чел.»
И одиннадцать строк.
Фамилия, год рождения, дата, причина.
«Гриневич Ф. С., 1929 г. р., 4.9.44, подрыв при извлечении».
Тысяча девятьсот двадцать девятого года рождения.
Пятнадцать лет.
Я просидел над этой подшивкой сорок минут, хотя мне она была не нужна.
Двадцать первый взвод за сентябрь сорок четвёртого года потерял одиннадцать человек из тридцати четырёх. Из одиннадцати шестеро были двадцать восьмого — тридцатого годов рождения, то есть от четырнадцати до шестнадцати лет.
Причина у всех одна: подрыв при извлечении.
Их учили две недели.
Две недели — и на поле, потому что осенью сорок четвёртого надо было сеять озимые, а поля стояли минированные с сорок первого и с сорок третьего.
Я закрыл подшивку и вышел наверх покурить, хотя не курю.
Постоял во дворе банка минут двадцать.
И вернулся, и работал до шести.
***
