Вечером того дня я пошёл в Гомельский отряд и нашёл Дрозда.
Он сидел в каптёрке над ведомостями и обрадовался мне так, как обрадовался бы всякий человек, которому дали повод отложить ведомости.
— Ковалёв! Вас каким ветром?
— Служебным. Я тут одиннадцатый день в архиве сижу.
Дрозд отодвинул бумаги.
— В архиве, — повторил он. — Ну и вид у вас. Вы там не спите, что ли?
— Сплю, только плохо.
Он достал флягу и два стакана.
— Рассказывайте, что нашли.
Я не мог рассказать ему про Тишина, про Бреслау и про акты, и не стал.
Я рассказал ему про двадцать первый взвод.
Про одиннадцать выбывших из тридцати четырёх за сентябрь сорок четвёртого года. Про Гриневича Ф. С., двадцать девятого года рождения. Про то, что шестерым из одиннадцати не было и шестнадцати.
Дрозд слушал и не перебивал.
Когда я кончил, он налил и выпил свой стакан один.
— Ковалёв, я вам сейчас скажу, а вы не обижайтесь, — начал он. — Вы этого не видели, а я видел.
— Чего я не видел? — не понял я.
— Как их набирали, — он поставил стакан. — Я в сорок четвёртом был инструктором на таком наборе. Две недели, Речицкий район, восемьдесят человек.
Он помолчал.
— Бабы и дети, Ковалёв. Мужиков не было вовсе, мужики были кто в армии, кто в земле.
Он покрутил стакан.
— Я им две недели читал: щуп под углом тридцать, на себя не тянуть, найденное не переносить. А потом их забрали и повезли на поля, и я их больше не видел.
— Сколько из них дожило? — уточнил я.
Дрозд поглядел на меня.
— Не знаю, — признал он. — И знать не хочу, и вы мне не говорите, если посчитаете.
Он налил по второй.
— Я вам к чему это. Вы сегодня сидели над списком и считали проценты. Не считайте.
— Почему не считать? — не понял я.
— Потому что вы их не спасёте, — отрезал он. — Они уже. А посчитаете — будете три года спать плохо.
Он выпил.
— Вы лучше вот что посчитайте: сколько сейчас по Гомельской области полей стоит непаханых. Вот это сосчитайте и в управление напишите.
Я сидел и глядел в стакан.
— Товарищ капитан, а я уже писал. Трижды.
— И что вам? — не отпустил он.
— А то, что мне отвечают: в плане на будущий год.
Дрозд усмехнулся, и усмешка у него вышла кривая.
— Ну вот, — подытожил он. — Значит, вы всё правильно делаете. Пишите четвёртый.
***
Тридцать первого мая, в субботу, в четвёртом часу дня, я открыл дело номер сто девяносто восемь.
Взвод разминирования номер тридцать один, Жлобинский район, список личного состава на первое октября тысяча девятьсот сорок четвёртого года.
Машинопись, лента бледная, лист — оборот немецкого продовольственного бланка.
Двадцать девятая строка.
«Тишин Семён Игнатьевич, 1908 г. р., урож. г. Клинцы Брянской обл., до призыва — слесарь».
Я поглядел на эту строку.
И у меня в подвале Гомельского архива стало тихо, как в затопленном доте.
Клинцы.
Водонапорная башня в Клинцах, декабрь сорок третьего года, надпись, прочерченная гвоздём по штукатурке цоколя, которую я срисовал в тетрадь знак в знак.
Он писал её у себя дома.
Я сидел и глядел на строку, и у меня медленно собиралось в голове то, что до этой минуты лежало отдельными кусками.
Слесарь. Мозоль под пальцами от кувалды.
Тысяча девятьсот восьмого года рождения — значит, в сорок шестом ему было тридцать восемь. «Лет сорока, может, чуть больше».
Клинцы взяли в сентябре сорок третьего. Надпись гвоздём — декабрь сорок третьего, то есть через три месяца после того, как город стал наш.
Он писал её уже при нас.
Я перелистнул дело до конца.
И нашёл вторую подшивку.
«Сведения о выбытии личного состава 31-го взвода разминирования за август 1945 г.»
Я вёл пальцем по строкам и на седьмой остановился.
«Тишин С. И., 1908 г. р., 14.8.45, подрыв при извлечении. Опознан по документам».
Я прочёл это трижды.
Потом закрыл глаза и посидел так, наверное, минуту.
Потом открыл и прочёл в четвёртый раз.
Опознан по документам.
Я встал и пошёл к Ольге Тарасовне.
— Ольга Тарасовна, мне нужен акт, — начал я.
Она подняла голову от своих карточек.
— Какой акт?
— Акт о гибели при разминировании, август сорок пятого года, Жлобинский район, — я показал ей строку. — Они ведь составлялись?
— Составлялись, — подтвердила она. — Форма была, три экземпляра: во взвод, в управление и в райвоенкомат.
— А управленческий экземпляр у вас? — уточнил я.
Ольга Тарасовна сняла очки.
— Молодой человек, вы сейчас поймёте, за что я не люблю свою работу.
— Поймите и вы меня, Ольга Тарасовна, — попросил я. — Мне очень нужно.
Она встала.
— Акты сорок пятого года у меня лежат отдельно и не по районам, а по месяцам, — начала она, идя между стеллажами. — И не потому, что я так придумала, а потому, что их сдавали кучей, когда расформировывали взводы.
Она остановилась у восьмого стеллажа.
— Август сорок пятого — вот эти четыре папки. Тут по области сто девять актов.
— Я посмотрю все сто девять, — не отступил я.
— Вы посмотрите все, — согласилась она. — Только я вас выпущу в восемнадцать, и ни минутой позже, потому что я сама ухожу.
Акт я нашёл за час с четвертью, шестьдесят вторым по счёту.
Он был написан от руки, на половине листа, синими чернилами, и подписан командиром тридцать первого взвода младшим лейтенантом Ходько и двумя бойцами.
Я его переписал слово в слово, и вот что в нём было.
«14 августа 1945 г. в 11 час. 20 мин. при извлечении авиабомбы на поле колхоза Красный Октябрь» произошёл взрыв. Боец взвода Тишин С. И. находился у объекта. В результате взрыва тело обнаружено не было. На месте собраны: сапог правый, ремень поясной, книжка красноармейская на имя Тишина С. И. Считать погибшим при исполнении».
Я поглядел на «тело обнаружено не было».
И на «сапог правый».
И на «книжка красноармейская».
Я работал с подрывами четыре года в эту войну и семь лет в ту, свою, и вот что я вам скажу про такие акты.
Когда человек стоит у авиабомбы и она рвётся, тела действительно не находят.
Но при этом не находят и книжки.
Бумага в нагрудном кармане гимнастёрки при подрыве авиабомбы в полутора метрах не сохраняется. Её сжигает и рвёт вместе со всем остальным.
А тут её нашли.
Целую. Опознали по ней.
И сапог.
Правый сапог — это нормально, обувь при подрыве часто отлетает целой, потому что её срывает ударной волной раньше, чем она успевает разрушиться.
Но сапог, ремень и книжка вместе, при отсутствии всего прочего, — это не картина подрыва.
Это выложенный набор.
Я переписал акт, поставил дату, время и расписался, и Ольга Тарасовна поглядела на меня поверх очков, когда я сдавал папки.
— Ну что, нашли своё? — окликнула она.
— Нашёл, Ольга Тарасовна, нашёл.
— По лицу вижу, что нашли не то, чего искали.
Я поглядел на неё.
За одиннадцать дней я с ней почти не разговаривал — она не любила разговоров в читальном зале, — но чаем она меня поила дважды и оба раза молча.
— Ольга Тарасовна, я нашёл ровно то, чего искал, — признал я. — И теперь у меня работы стало вдвое больше.
Она усмехнулась.
— Это у вас всегда так будет, — подытожила она. — Я двадцать лет в архиве. Тут кто ищет, тот всегда находит, и всегда вдвое.
***
В Минск я вернулся второго июня.
Крутов прочёл мою выписку из акта стоя.
И вот тут он сделал то, чего я от него не ждал ни разу за два года: он выругался.
Коротко, в три слова, глядя в бумагу.
— Пётр Андреевич, сколько таких актов было по области за сорок пятый год?
— Сто девять только за один август.
— А за весь год сколько? — уточнил он.
— Я не считал. Думаю, около тысячи.
Он сел.
— Тысяча актов, — повторил он. — И в каждом человек, которого опознали по книжке.
— Не в каждом, — поправил я. — Я просмотрел все шестьдесят два до нужного. В сорока шести случаях тело есть. В одиннадцати — части тела и опознание по товарищам. И в пяти, включая наш, — вещи.
Крутов поднял голову.
— Пять из шестидесяти двух.
— Восемь процентов, — подтвердил я. — И это может быть просто статистика. При работе с авиабомбами такое бывает.
— Может быть статистикой, — согласился он. — А может быть и не быть.
Он придвинул к себе бланк.
— Хорошо. Ходько, младший лейтенант, командир тридцать первого взвода. Его будем искать мы, и это займёт месяц.
Он писал и говорил одновременно.
— А вы поедете в лагерь и спросите у своего немца одну вещь. Не фамилию, фамилия у нас теперь есть. Другую.
— Какую именно вещь?
Крутов поднял голову.
— Спросите, чему именно он его научил.
***
Восьмого июня я приехал в лагерь номер сто шестьдесят восемь, в девять двадцать, как всегда.
Хальм работал.
Он поднял голову, отодвинул чернильницу и придвинул ко мне лист с объектом сто четыре.
А я положил на стол чистый лист, взял его карандаш и написал на нём одну строку печатными буквами.
«Tischin Semjon Ignatjewitsch, 1908».
И повернул лист к нему.
Хальм поглядел на эту строку.
Потом снял очки.
Потом положил их на стол, рядом с листом, и посидел так секунд двадцать, глядя перед собой.
— Где вы это взяли? — спросил он наконец.
— В доте у переезда, в четырёх километрах северо-западнее деревни Застаринье, — ответил я. — Одиннадцатое марта сорок четвёртого года. Вы писали лёжа на спине, на балке перекрытия над входом.
Хальм не двинулся.
— Я писал углём.
— Вы писали углём. Уголь сохранился, потому что вода не дошла до балки на ладонь.
Он поглядел на меня.
— Там была вода? — не понял он.
— Дот стоит в низине и затопляется с апреля по июнь, — я подвинул к нему второй лист, на котором был мой чертёж. — Мы качали его двое суток мотопомпой.
Хальм взял чертёж.
И стал его разглядывать — внимательно, как разглядывал всё, и по тому, как он держал лист, я видел, что он сейчас не про Тишина думает.
— Уровень воды в марте сорок четвёртого года был ниже, — выговорил он. — Я входил в дот по сухому.
— Значит, вам тогда повезло, — заметил я.
— Мне не повезло, — не согласился он. — Я не подумал про воду. Я выбрал балку, потому что на балку не смотрят. А надо было выбирать по уровню.
Он положил чертёж.
— Товарищ младший лейтенант, если бы вода поднялась на одну ладонь выше, вы бы сейчас ничего не имели. Это была плохая работа.
Я поглядел на него.
И вот тут во мне что-то отпустило — не прошло, а именно отпустило, как отпускает сведённая мышца.
Потому что он опять, в третий раз за четыре месяца, сказал не «я виноват» и не «я молодец», а «это была плохая работа».
— Хальм, вы понимаете, что вы этой записью сделали?
— Понимаю совершенно точно, — подтвердил он. — Я сделал то, что мог сделать в марте сорок четвёртого года, и больше ничего сделать не мог.
Он надел очки.
— Теперь вы будете меня спрашивать.
— Буду спрашивать, и много.
— Тогда спрашивайте.
Я достал книжку и открыл на чистой странице.
— Чему вы его научили?
Хальм ответил не сразу.
Он придвинул к себе чистый лист, взял карандаш и разделил его вертикальной чертой пополам.
— Я вам отвечу так, как отвечал бы на аттестации, — начал он. — Слева я напишу, чему я его учил. Справа — чему он научился.
Он стал писать.
Писал минуты три, и я не мешал.
Потом повернул лист ко мне.
Слева было семь пунктов.
Расчёт заряда по объёму и по конструкции. Выбор места заложения. Маскировка закладки. Механизмы замедления, три типа. Нажимные датчики, два типа. Обрывные устройства. Служебная маркировка.
Справа было три.
— Только три? — не понял я.
— Три, — подтвердил Хальм. — Он не взял расчёт, потому что для расчёта нужна арифметика, а он считает плохо. Он не взял механизмы замедления, потому что их надо понимать. Он не взял маркировку, потому что не знал языка. И обрывные устройства он не взял — он их боялся.
Он показал карандашом на правую колонку.
— Он взял выбор места. Маскировку. И нажимной датчик.
Я поглядел на эти три строки.
И у меня похолодело в затылке.
Потому что это был полный набор для того, чтобы ставить в мирное время.
Расчёт не нужен — заряд маленький, двести граммов. Механизм замедления не нужен — датчик ждёт сам. Маркировка не нужна — он и не собирался, чтобы кто-то снимал.
А выбор места и маскировка — это как раз то, из-за чего человек находит железку у себя на огороде.
— Хальм, а он понимал, что берёт?
— Он понимал лучше меня, — признал Хальм. — Я это понял только здесь, в лагере, когда раскладывал по памяти.
Он положил карандаш.
— Товарищ младший лейтенант, я вам объясню, а вы решите, верить или нет. Я учил его для войны. Я думал, что он ленив и глуп, потому что он не взял шесть пунктов из семи.
Он поглядел на меня.
— А он не был ленив. Он брал только то, что ему пригодится потом.
Он снял очки.
— Он с самого начала учился не воевать.
— Хальм, расскажите мне, как он у вас появился.
Он отодвинул чернильницу к краю стола — тот самый жест, которым встречал меня каждое утро, — и, оказывается, он им не только здоровался. Он им освобождал место для разговора.
— Двадцать шестого января сорок четвёртого года я получил приказ, — начал он. — В приказе было написано: для усиления работ прикомандировывается вспомогательный персонал из местного населения, один человек.
Он поглядел на меня.
— Товарищ младший лейтенант, вы понимаете, что это за формулировка?
— Понимаю. Это чернорабочий.
— Это чернорабочий, — подтвердил он. — Копать, носить, подавать. За четыре года у меня таких было около сорока, и я ни одного не помню в лицо.
Он положил ладони на стол.
— Он приехал двадцать восьмого. Один, на попутной машине, с бумагой и с мешком.
— А как он выглядел? — уточнил я.
Хальм подумал.
— Как рабочий тридцати шести лет, — отозвался он. — Среднего роста. Очень широкие кисти. Лицо такое, которое не запоминается, и это я тогда отметил.
