Первый лист был предписание за подписью Астахова: выезд инженерной группы в Барановичский район с шестого по двадцатое мая, задача — обследование двух объектов по данным военнопленного Хальма.
Второй был короче и без штампа.
«Объект 2 (дот у переезда, 4 км сев.-зап. дер. Застаринье) в списках разминирования 1944–1946 гг. не значится. Объект 1 (дот при бывш. складе ГСМ) проверен в октябре 1944 г., заключение: чисто».
— Чисто, — повторил я вслух это слово.
— Вот именно, — собеседник кивнул. — Пётр Андреевич, я вам эту строчку показываю не для сведения. Я вам её показываю, чтобы вы поехали туда с правильной головой.
Он забрал листы.
— В сорок четвёртом году по этому району прошли за два месяца и закрыли триста объектов. Вы понимаете, как они их закрывали?
— Понимаю, товарищ подполковник. Обошли, простучали, расписались.
— Обошли, — согласился он. — Люди были после наступления, половина необученные, сроки — от Москвы. И я вам скажу прямо: половина тех «чисто» я бы не подписал.
Он убрал листы в стол.
— Поэтому первый объект вы проверите так, будто в нём точно что-то есть.
***
Выехали шестого мая.
Группу дали из Барановичского отряда: старший лейтенант Чумак, тридцати двух лет, местный, из-под Слуцка, и с ним шестеро. Плюс Дрозд, которого я выпросил у Гомельского отряда через Астахова, и с ним Никифоров и Сазонов.
Сазонова я запросил лично, и Астахов на меня за это поглядел.
— Ковалёв, вам этот мальчик зачем?
— Затем, что он однажды уже отошёл на два шага, — пояснил я. — Такие потом работают лучше всех.
Дрозд, когда я его встретил на станции в Барановичах, поглядел на меня и хмыкнул.
— Ковалёв, а вы, оказывается, злопамятный.
— В каком это смысле злопамятный? — не понял я.
— В хорошем, — он поставил чемоданчик. — Вы человека один раз за ремень вытащили и теперь его всю жизнь за этот ремень водить будете.
Сазонов за зиму вырос.
Не ростом — он и так был длинный. Шинель на нём была уже не новая, на левом рукаве стояла аккуратная штопка, и планшет он больше не носил на груди, а перекинул назад, как носят те, кому приходится ложиться.
И сел он в машину не первым.
Он сел последним, с той стороны, откуда видно дорогу.
Я это заметил и ничего не сказал.
Первый объект стоял в шести километрах от Барановичей, у бывшего склада горюче-смазочных материалов, от которого остались только бетонные основания цистерн и обвалованный вал.
Дот был наш, сорок первого года.
Двухамбразурный, с тыльным входом, засыпанный до половины и заросший бузиной так, что мы его нашли только по приметам, которые дал Хальм: «сорок два шага от угла обвалования на северо-восток, вход развёрнут от дороги».
Сорок два шага.
Я отсчитал их сам, от угла вала, и вышел ровно на заросли.
— Товарищ старший лейтенант, а вы говорили, тут ничего нет, — окликнул Чумака Сазонов.
— Я говорил, что по бумаге чисто, — отрезал Чумак. — Ты бумагу с землёй не путай, ты её в руках не держал.
***
Вход мы откапывали полдня.
Работа простая и очень поганая: землю снимают понемногу, короткими штыками, и через каждые пять сантиметров прощупывают щупом, потому что немцы любили ставить на завалах входа.
К двум часам открыли проём.
Изнутри пахнуло сыростью и тем особенным холодом, какой стоит в бетоне круглый год.
Я лёг у проёма и посветил фонарём.
Потолок — метр двадцать. Стены серые, с раковинами. На полу мусор, тряпьё, стреляные гильзы наших трёхлинейных патронов и немецкие сигаретные пачки.
И кострище посередине.
— Товарищ капитан, тут жили, — доложил я.
Дрозд подошёл и лёг рядом.
— И когда тут жили? — уточнил он.
— Не знаю, — признал я. — Костёр старый, зола слежалась.
— Партизаны тут стояли? — уточнил он.
— Или просто люди, — я повёл фонарём. — Тут в сорок четвёртом деревни выжгли, народ по зиме где попало жил.
Я поглядел на кострище ещё раз.
И мне стало нехорошо.
Потому что если тут жили люди после того, как Хальм поставил заряд, то заряд либо снят, либо не сработал, либо стоит там, где человек не ходит.
А человек в тесном доте ходит везде.
***
Работали мы в доте до вечера и весь следующий день.
Заряд был.
Он стоял в тыльной стене, в нише за бетонной заплатой, и заплата была сделана так хорошо, что Дрозд, простучав стену дважды, оба раза её пропустил.
Нашёл я её по раковинам.
Бетон сорок первого года был литой, с воздушными раковинами по всей поверхности — мелкими, частыми, как оспины. А на участке сорок на шестьдесят сантиметров раковины кончались.
Заплата была из раствора, и раствор был плотнее.
— Товарищ капитан, дайте мне свет сбоку.
Никифоров подвёл фонарь под углом.
И на стене проявилось то, чего не видно при прямом свете: прямоугольник с чуть иной фактурой, аккуратно затёртый по краям и присыпанный, пока не схватился, бетонной пылью.
Дрозд поглядел на это молча.
— Он его ещё и запылил, — подытожил он наконец.
— Он его запылил, пока раствор был мокрый, — поправил я. — Чтобы фактура совпала.
Чумак, который стоял снаружи и слушал через проём, выругался.
— Товарищ младший лейтенант, а вы говорите, он инженер.
— Он инженер и есть, товарищ старший лейтенант.
— Инженер, — повторил Чумак. — У меня такого инженера в сорок четвёртом взвод бы неделю искал и не нашёл.
***
Разбирали мы заплату четыре часа.
И когда открыли, я понял, почему тут могли жить люди и не взлететь.
Заряд был мёртвый.
Двадцать четыре килограмма, механизм замедления на восемнадцать месяцев, поставлен, судя по всему, в марте сорок четвёртого. Ампула лопнула, кислота вытекла, проволока перегорела полностью — и боёк дошёл.
Дошёл и встал.
Капсюль-детонатор отсырел.
Одна-единственная причина: в дот всю весну сорок пятого шла вода, и отсырело гнездо.
— Товарищ младший лейтенант, а это значит что? — окликнул Сазонов от проёма.
Я поглядел на боёк, стоявший вплотную к капсюлю.
— Это значит, что он сработал, — отозвался я. — Только не взорвался.
Никифоров за спиной перекрестился, и я сделал вид, что не заметил.
Надписи в первом доте не было.
Была маркировка: номер, дата, вес, вид заряда — всё по инструкции, углём, на левой стене у входа, в тридцати сантиметрах от пола.
Я стоял на коленях и светил на неё минут десять.
Почерк был его. Тот самый: печатные буквы, наклон вправо, цифра «семь» с перечёркиванием.
Ничего больше.
Я обошёл весь дот по кругу, простучал каждую стену, посветил в каждый угол и под конец даже выгреб кострище, потому что мало ли.
Ничего.
Вечером, в избе под Барановичами, Сазонов подсел ко мне с блокнотом.
— Товарищ младший лейтенант, я записал и не понял. Объясните?
— Чего ты не понял? — уточнил я.
— Вы по раковинам нашли, — он показал свою запись. — А как вы догадались на раковины смотреть?
Я подвинул к себе его блокнот.
— Сазонов, а ты знаешь, чем литой бетон отличается от раствора?
— Наверное, составом.
— Составом тоже, — согласился я. — Но главное — воздухом. Литой бетон трамбуют, и в нём остаётся воздух, потому что трамбуют плохо. А заплату мажут мастерком в четыре слоя, и воздуха в ней нет.
Я нарисовал два прямоугольника.
— Поэтому у литого поверхность рябая, а у заплаты гладкая. Понял?
— Теперь понял.
— Уверен? — не поверил я, и сам удивился, чьим голосом это выговорил. — Ты понял факт. А работает это не так.
— А что тогда работает? — не понял он.
Я отодвинул блокнот.
— Работает привычка спрашивать, почему тут не так, как везде, — я поглядел на него. — Ты в дот вошёл и увидел стену. А я вошёл и увидел, что на стене есть место, где нет оспин.
Сазонов подумал.
— Товарищ младший лейтенант, а как эту привычку наживают?
— Плохо наживают, — признал я. — У меня она от того, что я один раз пропустил.
Он поглядел на меня и не стал спрашивать, что было, когда я пропустил.
Вот за это я его и запрашивал у Астахова.
Второго объекта мы в тот день не увидели.
К деревне Застаринье вела единственная дорога, и по весне она стояла под водой на протяжении километра.
Пришлось обходить.
Обошли на другой день, пешком, с людьми из деревни, и провожатый — дед Игнат, лет семидесяти, в брезентовом плаще — привёл нас к переезду в третьем часу.
Переезда не было.
Была насыпь, с которой в сорок четвёртом сняли рельсы, и просёлок, пересекавший её наискось.
И дот.
Он стоял с северной стороны насыпи, метрах в двадцати, и был виден весь: серый бетонный купол, две амбразуры, забитые землёй, и вход с тыла.
А перед входом стояла вода.
— Товарищ младший лейтенант, туда не пройдёшь, — доложил дед Игнат. — Там низина. Она у нас с апреля по июнь стоит.
Я подошёл к краю и померил щупом.
Восемьдесят сантиметров до дна.
— Игнат Семёнович, а внутри у него что?
— А внутри, милый, по горло, — он показал на себе. — Мы туда мальцами лазили в сорок шестом, до пояса было. А теперь, поди, больше.
Я поглядел на Дрозда.
Дрозд поглядел на меня.
— Ковалёв, вы соображаете, что это значит?
— Соображаю, товарищ капитан, не первый год.
Он сплюнул.
— А я вам всё равно скажу вслух, чтобы вы не обольщались. Надпись углём. Три года под водой.
Мы простояли у этого дота до темноты.
И весь вечер, в избе, где нас поместили, я считал варианты.
Вариант первый: откачать. Насос нам дадут — в Барановичском отряде есть мотопомпа, привезут за сутки. Только вода в низине стоячая и подпитывается снизу, и откачать её из дота значит откачивать всё время, пока работаешь.
Вариант второй: ждать июня, когда сойдёт само.
Вариант третий, о котором я старался не думать: надписи больше нет.
Уголь — это не краска. Уголь держится на шероховатом бетоне за счёт того, что частицы забиваются в поры. Вода его не растворяет, но вода поднимает и сносит всё, что не держится, а за три года подъёмов и спадов…
Я взял бумагу и написал расчёт.
Три года. Четыре сезонных подъёма, четыре спада. Каждый раз уровень проходит по одной и той же полосе стены дважды.
Восемь проходов.
— Ковалёв, вы спать думаете? — окликнул Дрозд с лавки.
— Не думаю ложиться, — отозвался я.
— И правильно, — он повернулся на бок. — Я в сорок четвёртом тоже не спал. Правда, я тогда был моложе и глупее, а вы сейчас старше и глупее.
— Товарищ капитан, а вы бы что делали? — поинтересовался я.
Дрозд помолчал.
— Я бы качал, — подытожил он. — Не потому, что верю. А потому, что если не качать, то вы себе этого не простите, и мне с вами потом работать.
***
Ночевали мы в Застаринье, в избе у деда Игната, и вот там я и услышал то, что потом лежало у меня в голове весь май.
Деревня была не деревня.
Из сорока двух дворов довоенных стояло девять. Остальное было поле с бурьяном и печные трубы, которые не разбирали, потому что кирпич был нужен, а рушить трубу без мужиков тяжело.
Игнат Семёнович поставил самовар и сел напротив.
— Ты, сынок, по какой части? По минной?
— По минной, Игнат Семёнович, из управления.
— А чего ж вы к нам за три года первый раз?
Отвечать на это было нечего, и я не стал выдумывать.
— Не дошли, Игнат Семёнович, — признал я. — Людей мало, а земли много.
Дед покивал.
— Оно понятно, — согласился он. — Ты не подумай, я не в упрёк. Я к тому, что мы тут сами разминировали.
— Это как же сами? — не понял я.
— А так, — он налил мне в кружку. — В сорок пятом Володька Пацук стал ходить. Он в армии был, в пехоте, до Кёнигсберга дошёл, вернулся без двух пальцев.
Игнат отхлебнул.
— Он ходил и снимал. Три года ходил.
— И много он успел снять?
— Он с поля за Долгим болотом сто с лишним штук вытаскал, — старик показал в окно. — Мы по тому полю сеем с сорок шестого. Если б не Володька, стояло бы и сейчас пустое.
Я поставил кружку.
— Игнат Семёнович, а где он теперь?
Дед поглядел на меня.
И вот по тому, как он поглядел, я уже знал ответ.
— В прошлом мае, — выговорил он. — На своей же тропке, которой год ходил. Сложил их у дуба в кучу — он их складывал, а вывозить-то некому, — и вот эта куча и пошла.
Он помолчал.
— Нашли пуговицу.
За столом стало тихо.
Сазонов сидел, опустив голову. Никифоров глядел в кружку.
— Ты не думай, мы на вас не в обиде, — подытожил Игнат. — Мы понимаем, что вас на всех не хватает. Только ты мне вот что скажи, сынок, я тебя одно спрошу.
— Спрашивайте, Игнат Семёнович.
— Володька-то правильно делал или неправильно?
Я подумал над этим вопросом дольше, чем над любым вопросом Хальма.
И ответил честно.
— Неправильно делал, Игнат Семёнович.
Дед не обиделся.
— Ну вот, — согласился он. — И я так думаю. А как правильно-то было?
— Правильно было заявку подать и ждать, — отозвался я.
— Пять лет ждать?
Я поглядел на него.
— Может, и пять, — не стал я спорить.
— А сеять что?
Вот тут я и замолчал, потому что ответа на этот вопрос у меня не было ни в сорок седьмом году, ни потом.
Игнат долил мне кипятку.
— Ты не мучайся, сынок. Я не для того спросил, чтоб тебя уесть. Я для того спросил, чтоб ты знал, как оно у нас считается.
Он поглядел в окно, на бурьян и трубы.
— У вас считается: человек погиб. А у нас считается: Володька сто гектаров поднял и на сто первом лёг.
***
Помпу привезли восьмого мая к вечеру.
Ставили её всю ночь: пришлось сколачивать настил, бить сваи из жердей и тянуть напорный рукав через насыпь, потому что сливать воду обратно в низину было бессмысленно.
Запустили в семь утра девятого мая.
Число это я запомнил отдельно, потому что был он тогда уже праздник, второй по счёту, и в Застаринье с утра у клуба играла гармонь.
А мы стояли по колено в воде у бетонного купола и глядели, как уровень падает на сантиметр в десять минут.
Часов в одиннадцать со стороны деревни пришли люди.
Сперва мальчишки, потом бабы, потом сам Игнат с двумя стариками. Встали на насыпи, метрах в семидесяти, как я велел, и стояли.
Гармонь у клуба играть перестала.
Я поглядел на них с настила и понял одну вещь, которую до того не понимал за четыре года работы.
Мы для них не сапёры.
Мы для них — те, кто наконец пришёл.
Три года они писали заявки, три года им отвечали «в плане на будущий год», три года Володька Пацук ходил по полю сам. А сегодня, девятого мая, приехали военные с машиной, поставили помпу и качают воду из дота у переезда.
