— А почему это хуже? — не понял он.
— Потому что страшного можно убить и успокоиться, — я поглядел на печку. — А внимательного надо переучивать, и переучивать некому, потому что он всё делает правильно.
Дрозд налил по второй и убрал флягу.
— Сазонов, а ты чего не пьёшь?
— Я не умею, товарищ капитан.
— Сегодня умеешь, — распорядился Дрозд. — Пей и ложись, завтра в шесть.
Сазонов выпил, закашлялся и стал глядеть в печку.
Минут десять все молчали.
— Товарищ младший лейтенант, — окликнул он наконец. — А у вас первый раз когда был?
— В июне сорок третьего.
— И как оно вышло?
Я подумал, стоит ли ему это рассказывать.
И решил, что стоит, потому что человеку, который сегодня чуть не встал на датчик, вредно ложиться спать с мыслью, что он один такой дурак на свете.
— Плохо, — признал я. — Я тогда лёг на скат под деревней и полчаса не мог сообразить, с какой стороны заходить.
— И кто вам подсказал?
— Никто, — я поставил кружку. — Рядом лежал сержант и ждал. Он меня не торопил, и вот за это я ему до сих пор благодарен, а он погиб через одиннадцать дней.
Сазонов помолчал.
— А я сегодня даже не понял, что делаю, — выговорил он. — Я просто отошёл. Товарищ младший лейтенант, я ведь даже не думал.
— В том и дело, что не думал.
— И как мне с этим теперь быть? — не отпустил он.
Вот тут я впервые за весь день сказал ему то, ради чего, наверное, и надо было его брать в эту поездку.
— С этим надо быть так, — начал я. — Ты запомни сегодняшний день и прокрути его назад: подвал, ниша, ты наклонился, выпрямился, шагнул. И запомни, что шаг был не твой. Его за тебя сделал человек, который умер бы со скуки, если бы ему сказали, что он воюет.
Сазонов поглядел на меня.
— А что потом? — не понял он.
— А потом всю службу ставь себе вопрос: чей это шаг, — я лёг на лавку и накрылся шинелью. — И если свой, то делай. А если не разберёшь, то стой на месте.
Никифоров поворочался в углу.
— Хорошо сказано, товарищ младший лейтенант.
— Плохо сказано, — не согласился я. — Хорошо было бы, если б я это сам придумал. А я это подсмотрел у него.
***
В Минск я вернулся второго марта.
Астахов выслушал доклад стоя, ни разу не перебив, а когда я кончил, подошёл к окну и простоял к нему спиной секунд двадцать.
— Сорок восемь килограммов под стяжкой, — подытожил он наконец.
— Сорок восемь ровно.
— И на нажимном датчике.
— На нажимном, товарищ полковник.
Он повернулся.
— Ковалёв, вы понимаете, что вы сейчас привезли?
— Понимаю. Подтверждение метода.
— Нет, — покачал он головой. — Вы привезли основание. Теперь я могу писать в Москву не «показания военнопленного», а «методика, подтверждённая полевой проверкой». Это два разных документа и две разных моих судьбы.
Он сел и придвинул к себе бланк.
— Сколько у него ещё таких правил?
Я подумал.
— Не знаю, товарищ полковник. Он их не формулирует. Он их применяет.
— Так вытащите из него, — потребовал он.
— Вытащу, — пообещал я. — Только тут одна сложность, и я про неё скажу сразу.
Астахов поднял голову.
— Говорите, не тяните.
— Он отдаёт правило только тогда, когда оно ему нужно самому, — я поглядел на него. — Восемьдесят третий он вспомнить не мог. Правило вылезло, потому что без него объект не закрывался. А те объекты, которые он помнит точно, он описывает и молчит.
— И что вы предлагаете делать? — не понял он.
— Я предлагаю дать ему объекты, которых он не помнит.
Астахов положил перо.
— То есть работать не по списку, а по дыркам в списке.
— Так точно, товарищ полковник.
Он долго молчал.
— Ковалёв, а вы соображаете, что при этом вы у него в руках?
Я это понимал.
***
Хальму я доложил четвёртого марта.
Доложил — именно так, я это слово выбрал сознательно, потому что рассказывать ему было нечего: ему надо было доложить.
Он выслушал, как слушал всегда: не перебивая, положив ладони на стол.
И когда я кончил, спросил не то, что спросил бы любой другой.
— Товарищ младший лейтенант, я имею три вопроса. Первый: как именно шёл ваш лейтенант?
— В каком это смысле как?
— В прямом смысле, — уточнил он. — Он отходил спиной или он поворачивался?
Я вспомнил.
— Спиной. Два шага.
Хальм кивнул и записал.
— Второй вопрос: он отходил от ниши прямо или он брал в сторону?
— Прямо, — подтвердил я. — Он стоял лицом к нише, наклонился, выпрямился и пошёл назад.
Хальм записал и это.
— Тогда третий вопрос, и он главный. Сколько человек было в помещении?
— Нас было четверо.
Он поглядел на меня.
И снял очки.
— Это неправильно.
— Что именно тут неправильно?
— Мой расчёт был на двоих, — он положил очки на стол. — Я считал так: в подвал спускается двое, находят закладку, разбирают, один снимает механизм, второй светит. Снявший отходит. Светящий стоит.
Он показал на чертёж.
— Радиус я дал полтора метра. Для двоих этого достаточно. Для четверых — нет.
Я не сразу понял, что он мне сейчас выговорил.
А когда понял, у меня стало нехорошо в горле.
— Хальм, вы хотите сказать, что он получился слабым?
— Я хочу сказать, что он был рассчитан неверно, — подтвердил он. — Если бы ваш лейтенант встал на датчик, погибли бы все четверо, а я считал на двоих. Это перерасход. Сорока восьми килограммов там было не нужно.
Он надел очки.
— Товарищ младший лейтенант, я вам объясняю профессиональную вещь, а вы на меня глядите так, будто я сказал непристойность.
— Я на вас гляжу потому, что вы сейчас пожалели о перерасходе тротила.
Хальм положил карандаш вдоль края листа.
И помолчал.
— Нет, — не согласился он наконец. — Я не жалею о тротиле. Я говорю, что расчёт был плохой, и плохой расчёт — это единственное, что я умею назвать своим словом.
Он поглядел на меня поверх очков.
— У вас есть другое слово. Вы его знаете, а я его не знаю. И я семнадцать месяцев учил ваш язык, в том числе чтобы его найти.
Мы просидели молча, наверное, минуту.
За стеной стучала машинка, за окном капало с крыши — начиналась первая оттепель.
— Хальм, вернёмся к делу, — начал я. — У вас сорок объектов, которые вы помните приблизительно.
— Сорок один, — поправил он. — Я вчера разделил восемьдесят девятый на два.
— По этим сорока одному ваше правило работает?
Он ответил не сразу.
— По ним оно не работает.
— Почему не работает?
Хальм встал, подошёл к окну и постоял там спиной ко мне — второй человек за три дня, который так делал.
— Потому что до апреля сорок четвёртого года я ставил по этому правилу, — выговорил он, не оборачиваясь. — А в апреле сорок четвёртого правило изменили.
— А кто его изменил? — уточнил я.
— Не я.
Он повернулся.
— Товарищ младший лейтенант, до апреля я отвечал за свои объекты сам. С апреля пришла инструкция, и по этой инструкции второй заряд ставился не там, где встанет человек. Он ставился в другом месте, и я его ставил, потому что мне приказали.
— И в каком это было месте?
Хальм поглядел на меня, и я в первый раз за две недели увидел на его лице то, чего там не было ни разу: он был недоволен собой.
— Я не помню, — признал он. — Я ставил по инструкции, а инструкцию я не понимал. И то, чего человек не понимает, он не запоминает.
Он сел.
— Я помню одно: инструкцию привезли из Бреслау, и на ней не было подписи начальника нашего отдела.
Он придвинул к себе чистый лист.
— Это значит, что её писали не сапёры.
Я поглядел на этот чистый лист.
И подумал, что за две недели впервые слышу от него слово, сказанное не про работу.
Он мог выговорить «инструкцию писали в другом отделе». Он мог выговорить «её писали в Бреслау». Он выговорил «не сапёры» — и в этих двух словах у него уместилось всё, что он думал про людей, которые придумывают, как убивать, не умея при этом ничего делать руками.
Он и себя, и меня держал по одну сторону этой границы.
И самое поганое было то, что я эту границу видел точно так же.
В тот вечер я написал Астахову рапорт на полторы страницы и в конце приписал одну строку, которой он от меня не ждал.
«Прошу запросить в трофейном управлении все документы отдела заграждений, поступившие из Бреслау в период с марта по май тысяча девятьсот сорок четвёртого года».
Он эту строку подчеркнул красным карандашом и вызвал меня на другой день.
Но это уже другая история, и начинается она с того, что запрос ушёл, а ответ на него пришёл не из трофейного управления.
Глава 3
Ответ на мой запрос пришёл через девять дней, и пришёл он не оттуда, откуда я его ждал.
Астахов вызвал меня тринадцатого марта, в четверг, в семь тридцать утра — то есть за полчаса до начала служебного времени, что само по себе означало разговор не для канцелярии.
Он сидел за столом, и перед ним лежал один лист.
Не папка. Лист.
— Ковалёв, садитесь.
Я сел.
— Вы у меня в феврале спрашивали, куда его повезут, когда кончатся объекты, — начал он. — Я вам тогда ответил: туда, где решают не сапёры.
— Помню такой разговор.
Он подвинул лист ко мне ребром ладони, но не отпустил.
— Так вот, туда уже не надо везти. Оно само приехало.
Я прочёл.
Бумага была короткая, в шесть строк, с угловым штампом, которого я не знал, и с номером, у которого не было ни дроби, ни буквенного индекса.
«Младшему лейтенанту Ковалёву П. А. явиться 13 марта с. г. к 11.00 по адресу: г. Минск, ул. Урицкого, д. 4, комн. 22. При себе иметь удостоверение личности. Материалы, находящиеся в работе, не брать».
Подписи не было. Вместо подписи стояла фамилия, отпечатанная на машинке.
Крутов.
Я поглядел на эту фамилию, наверное, секунд двадцать.
— Товарищ полковник, вы знаете, кто это?
— Я знаю, что это не моё ведомство, — ответил он. — И знаю, что ваш запрос ушёл десятого утром в трофейное управление, а тринадцатого числа ко мне на стол легло вот это.
Он забрал лист.
— Ковалёв, я вам задам один вопрос и хочу простого ответа. Вы этого человека знаете?
Тут надо было решать быстро.
Я мог соврать. Я мог сказать, что фамилия мне незнакома, и Астахов бы поверил, потому что моя личная война с Крутовым была не по его ведомству и не в его бумагах.
Но он только что за меня расписался в Москве.
— Знаю, товарищ полковник, — признал я. — Он вёл по мне проверку в сорок пятом и сорок шестом году. Двадцать один месяц.
Астахов положил лист в стол и запер ящик.
— По какому поводу проверка?
— По поводу того, откуда я знаю то, что знаю.
Он поглядел на меня очень внимательно.
И не спросил, чем проверка кончилась, и не спросил, что именно я знаю, и этого я ему не забыл ни тогда, ни потом.
— В одиннадцать, — распорядился он. — И вот что, Ковалёв. Возвращайтесь сюда после. Хоть в двенадцать, хоть в девять вечера. Я буду на месте.
***
Дом четыре по Урицкого был трёхэтажный, довоенный, с новой штукатуркой на втором этаже и старыми выбоинами на первом.
Ни вывески, ни часового снаружи.
Часовой был внутри, за дверью, и он мой пропуск читал так долго, что я успел сосчитать все плитки на полу вестибюля.
Комната двадцать два оказалась на втором этаже, в конце коридора.
И когда я туда вошёл, я в первую секунду решил, что ошибся дверью.
Потому что за столом сидел человек, которого я не узнал.
Крутов сорок пятого года был сухой, поджарый, с прямой спиной и с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, никуда не торопящихся, потому что все всё равно придут к ним сами.
Этот был толще килограммов на десять, с одутловатым лицом и с мешками под глазами.
И китель на нём был не тот. В сорок шестом он носил майорский. Сейчас на погонах было по одной звезде больше.
— Пётр Андреевич, — окликнул он. — Проходите, садитесь.
Я сел.
Он ничего не стал доставать из стола. Он просто сложил руки и поглядел на меня, и с полминуты мы молчали.
— Год и три месяца, — подытожил он наконец.
— Год и два, товарищ подполковник. Последний раз был в январе сорок шестого.
— В январе, — согласился он. — Двадцать шестого числа, в шестнадцать сорок. Я вам тогда отдал сто восемь листов.
Он поглядел на меня.
— И один оставил себе.
Вот так, с третьей фразы, он выложил на стол то, ради чего, наверное, и вызвал.
— Я помню, товарищ подполковник.
— Я знал, что помните, — не стал спорить он. — Вы такие вещи не забываете, я вас за двадцать один месяц изучил лучше, чем кого бы-то ни было еще.
Он открыл ящик, вынул тонкую папку и положил перед собой.
Не открыл.
— Пётр Андреевич, я вас вызвал не по этому поводу, — начал он. — Но раз вы уже сидите и глядите на папку, давайте с неё и начнём, чтобы вы потом слушали меня, а не её.
Он развязал тесёмки.
Внутри лежал один лист.
Я его узнал сразу, потому что я его сам писал: опись, сделанная моей рукой, на тетрадной бумаге в клетку, с датами в левом столбце и пометками в правом.
Сто девятый лист.
Тот самый, который не попал в пачку, которую он мне вернул.
— Вы его читали? — уточнил я.
— Я его читал сто раз, — подтвердил Крутов. — И знаете, что я вам скажу, Пётр Андреевич? Я его до сих пор не понял.
Он повернул лист ко мне.
— Вот тут у вас в правом столбце против семнадцати позиций стоит пометка. Одна и та же. Вы её ставили карандашом, а потом обводили чернилами.
Я поглядел.
Пометка была: «не наше».
— Объясните мне, что это значит.
Я подумал, как это объяснить человеку, которому нельзя объяснять.
— Это значит, что по семнадцати объектам почерк был чужой, — начал я. — Не тот, что по остальным.
— Чужой — это в каком смысле? — не понял он.
— Хуже, — я показал пальцем. — Грубее гнездо. Скоба бита вкось. Подрыв рассчитан с запасом, которого не нужно.
Крутов кивнул.
— То есть у вашего немца был ученик.
— У немца, которого тогда не было в природе, — поправил я. — Я тогда его фамилии не знал.
— А теперь знаете.
— Теперь знаю.
Он забрал лист и убрал в папку, и папку отодвинул на угол стола — так, чтобы она была видна.
— Пётр Андреевич, я вам эту бумагу не отдам, и вы даже не начинайте, — предупредил он. — Но я вам скажу, почему.
Он встал и подошёл к окну.
