— Я её не отдаю не потому, что держу вас на крючке. Я её не отдаю потому, что она единственный документ, где кто-то отделил одну руку от другой. У меня в ведомстве такого документа нет, и у военных нет, и в трофейном управлении нет.
Он повернулся.
— Она у меня одна.
— Товарищ подполковник, а почему это стало вам нужно?
Крутов вернулся к столу и сел.
И вот тут он вынул вторую папку, и эта была толстая.
— Потому что десятого марта в трофейное управление пришёл запрос за подписью полковника Астахова, — выговорил он. — И этот запрос попросил документы, поступившие из Бреслау в марте — мае сорок четвёртого года.
Он положил ладонь на папку.
— Запросов в трофейное управление приходит по сорок штук в месяц. Этот подняли наверх за четыре часа.
— Могу я поинтересоваться почему?
— Потому что по документам из Бреслау за этот период стоит ограничение, — он поглядел на меня. — И ограничение поставил не я и не в сорок четвёртом.
Крутов развязал вторую папку.
Но открывать её не стал. Он положил на неё обе руки, как кладут на закрытую крышку.
— Пётр Андреевич, я вам сейчас скажу то, чего вам по должности знать не положено, — начал он. — И скажу по одной причине: если я вам этого не скажу, вы сами докопаетесь, потому что вы уже копаете. А человек, который копает вслепую, поднимает наверх всё подряд, включая то, что поднимать нельзя.
Он помолчал.
— Немецкий отдел заграждений, в котором служил ваш Хальм, был инженерный. Штатные сапёры, штатная документация, нормативы, отчётность. Всё как у нас.
— Это я понял за две недели.
— А вот в декабре сорок третьего появилась контора, которая занималась тем же самым, но не была инженерной, — он постучал пальцем по папке. — Она сидела в Бреслау и подчинялась не по линии сапёров.
— По какой линии?
Крутов поглядел на меня.
— По полицейской.
Я сидел и смотрел на закрытую папку.
— Товарищ подполковник, я не понимаю, зачем полиции минировать мосты.
— А они не мосты минировали.
Он сложил руки.
— Пётр Андреевич, вы за три года работы поняли одну вещь, которую понимают не все: мина стоит не против того, кто на неё наступит. Она стоит против того, кто придёт после.
— Это я понял на второй неделе.
— Ну вот, — согласился он. — А теперь вообразите себе контору, у которой задача не задержать колонну и не сорвать переправу. У которой задача — чтобы на территории, с которой они ушли, ещё пять лет было нельзя жить.
Он поглядел на меня.
— Не воевать. Жить.
Я молчал.
— Школа, больница, водопровод, элеватор, мельница, — перечислил Крутов. — Чтобы человек, который вернулся в свою деревню, полез чинить мельницу и не починил её ни в сорок четвёртом, ни в сорок восьмом, ни в пятьдесят третьем.
Он развязал наконец тесёмки.
— У меня в этой папке сто шестьдесят четыре случая за два года. И ни один из них не подходит под сапёрный норматив.
Он стал выкладывать листы — не все, а через один, как сдают карты.
— Шестое августа сорок пятого, Полоцкий район, колодец. Четверо. Двадцатое мая сорок шестого, Могилёв, подвал детского сада, при разборе завала. Один взрослый, двое детей. Одиннадцатое сентября сорок шестого, Брянская область, мельница.
Он остановился на четвёртом листе.
— А вот это, Пётр Андреевич, вам будет интересно.
Я взял лист.
И прочёл первую строку дважды, потому что с первого раза не поверил.
«Гнилицы, Орловской обл. 14 марта 1946 г. Погиб Соломин Виктор Степанович, 1932 г. р.»
Я знал этот случай.
Я знал его так, как знаешь собственный шрам: Витька Соломин, четырнадцати лет, нашёл на огороде и стал показывать приятелям.
Мне про это написали в апреле сорок шестого, и я тогда неделю не мог работать.
— Вы знаете этот случай, — подытожил Крутов, следя за моим лицом.
— Я его знаю наизусть.
— А вот чего вы не знаете, — он перевернул лист и показал оборот. — Заключение сапёрной экспертизы от двадцать второго марта. Читайте четвёртый абзац.
Я прочитал.
И почувствовал, как у меня холодеет затылок.
«Взрывное устройство изготовлено кустарно, корпус — жестяная банка из-под консервов, снаряжение — тротиловая шашка 200 г, взрыватель нажимного действия самодельный. Установлено на глубине 4–6 см в обработанном грунте (огород). Признаков штатной немецкой постановки не обнаружено».
Не немецкая мина.
Самоделка.
— Товарищ подполковник, — выговорил я, и голос у меня был не мой. — Это поставил не немец.
— Это поставил не немец, — согласился Крутов.
— Тогда кто его поставил?
Он забрал у меня лист и положил в папку.
— А вот на этот вопрос я вам отвечать не буду, потому что ответа нет, — признал он. — У меня на сто шестьдесят четыре случая двадцать два, где экспертиза дала то же самое. Кустарь. Одна и та же школа, одна и та же рука, одна и та же банка.
— Товарищ подполковник, а по каким признакам вы их свели в одну руку? — уточнил я. — Банка из-под консервов — это не признак. Банок по всей стране миллион.
Крутов вынул из папки ещё один лист и подвинул ко мне.
— Вот вам признаки, читайте с четвёртого пункта.
Я прочёл.
И на четвёртом пункте понял, что человек, писавший экспертизу, был толковый.
«4. Нажимная планка во всех случаях выполнена из кровельного железа, ширина 30–32 мм, кромки загнуты внутрь на 3 мм.
5. Контактная пара — два гвоздя строительных, 100 мм, забиты в деревянное основание на расстоянии 11–12 мм.
6. Основание — обрезок доски, торцы опилены, фаска снята с трёх сторон».
Фаска.
Я положил лист на стол и сидел, наверное, полминуты.
Потому что ровно два дня назад я держал в руках сосновую доску с фаской, вынутую из ниши в гомельской водокачке, и человек, снявший ту фаску, сидел сейчас в комнате три на четыре и раскладывал объект девяносто первый.
— Товарищ подполковник, у вас тут написано «фаска снята с трёх сторон».
— Написано, — согласился Крутов. — И что это вам говорит?
— Это говорит, что его этому учили, — я подвинул лист обратно. — Фаску на подкладной доске снимают, чтобы она не кололась и не давала занозы под нажимную планку. Это не самоделка. Это самоделка человека, которого учили по нормативу.
Крутов откинулся на спинку.
И мы с ним минуты две глядели друг на друга, и у обоих в голове было одно и то же.
— Вы понимаете, что вы сейчас выговорили? — уточнил он.
— Понимаю, — подтвердил я. — Я выговорил, что он учился у того, кто сидит у меня в лагере.
Он завязал тесёмки.
— И все двадцать два — на территории, которую немцы оставили в сорок третьем и сорок четвёртом. И все — после сорок пятого года.
Я сидел и считал.
Витьке Соломину было четырнадцать. Он погиб в марте сорок шестого, через два года после того, как немцы ушли из Гнилиц.
Кто-то поставил самодельную мину на огороде через два года после ухода немцев.
— Товарищ подполковник, ученик, — выговорил я.
Крутов поглядел на меня.
— Вот, — подтвердил он. — Теперь вы понимаете, зачем мне сто девятый лист.
Мы просидели в комнате двадцать два до половины третьего.
Он принёс чаю — сам, из коридора, в двух стаканах с подстаканниками, и это было настолько не похоже на Крутова сорок пятого года, что я даже не сразу взял стакан.
— Пётр Андреевич, теперь условия, — начал он. — Слушайте внимательно, я повторять не стану.
Я молча кивнул.
— Первое. Вы продолжаете работать с Хальмом по линии Астахова, как работали. Объекты, описания, выездные проверки — это всё ваше и его, я туда не лезу.
Он отставил стакан.
— Второе. Всё, что Хальм говорит про Бреслау, про полицейскую линию и про своего ученика, идёт ко мне. Напрямую. Не через Астахова.
— Товарищ подполковник, а почему не через Астахова?
— Потому что Астахов честный человек и подошьёт это в дело, — он поглядел на меня поверх стакана. — А дело читают двенадцать человек.
Я подумал.
— А третье условие какое?
— Третье вам понравится меньше, — предупредил он. — Вы не спрашиваете Хальма про ученика прямо.
— Почему мне нельзя спрашивать прямо?
— Потому что он вам соврёт, — Крутов поставил стакан. — Пётр Андреевич, ваш немец два месяца сидел и раскладывал по памяти сто семнадцать объектов. Человек с такой головой понимает, что ученик — это его единственный товар, который ещё не продан.
Он поглядел на меня.
— Он его отдаст последним. И отдаст тогда, когда кончится всё остальное.
Я поставил стакан.
— Товарищ подполковник, а теперь мои условия.
Крутов поднял брови — и я в первый раз за два года увидел на его лице что-то похожее на удовольствие.
— У вас есть условия? — не поверил он.
— У меня оно одно.
— Тогда называйте.
— Панкратов, — начал я. — Старшина Панкратов, Николай Фёдорович, двадцать восьмой отдельный сапёрный батальон. Демобилизован в сорок пятом по ранению. Живёт в Вязьме, работает сторожем при артели.
Крутов молчал.
— Я подавал четыре рапорта на разрешение выезда, и все четыре завернули, — договорил я. — Основание одно: нахожусь под проверкой.
— Вы больше не под проверкой, — поправил он. — Проверка закрыта двадцать шестого января сорок шестого года.
— А рапорта всё равно заворачивают.
Он взял перо и придвинул к себе бланк.
— Заворачивают, потому что в личном деле подшита выписка, а выписку никто не читает, читают штамп, — он стал писать. — Когда вы хотите ехать?
— В апреле, если управление отпустит.
— Управление отпустит, — не отпуская пера, подтвердил он. — Что вам от него нужно?
Тут я мог соврать и сказать, что хочу навестить старика.
Но врал я Крутову двадцать один месяц и знал, чем это кончается.
— Он последний, кто был на хуторе, — признал я. — Северцев погиб. Панкратов живой. И я хочу спросить у него одну вещь, которую не спросил в сорок третьем.
— Какую вещь?
— Это моё дело, товарищ подполковник.
Крутов дописал строку, поставил дату и отложил перо.
— Хорошо, — согласился он. — Пусть будет ваше.
Он подул на бумагу.
И уже у двери, когда я взялся за ручку, окликнул меня так, как окликают, когда весь разговор был ради этого.
— Пётр Андреевич.
Я обернулся.
Крутов сидел за столом, и обе папки лежали перед ним — тонкая и толстая.
— Последний вопрос, и отвечайте сразу, не думая, — попросил он. — Хальм вам называл фамилию?
Я стоял и держался за дверную ручку.
Он ведь мне её действительно не назвал.
Он выговорил ровно так: «Я знаю фамилию одного человека оттуда. Но я вам её не назову, пока не решу, что вы с ней сделаете».
То есть формально ответ был — нет.
— Не называл, — отозвался я.
Крутов поглядел на меня.
И медленно кивнул, и я понял по этому кивку, что он не поверил ни одному слову и что это его совершенно устраивает.
— Идите, — распорядился он. — Машина внизу, вас отвезут.
***
К Астахову я попал в четвёртом часу.
Он выслушал первую половину — про Бреслау, про полицейскую линию, про сто шестьдесят четыре случая, — и по мере того как я говорил, лицо у него делалось всё более неподвижным.
А когда я дошёл до самоделки на огороде в Гнилицах, он встал и прошёлся по кабинету.
— Ковалёв, вы понимаете, что вы сейчас мне принесли?
— Понимаю, товарищ полковник.
— Ни черта вы не понимаете, — он остановился у карты. — Я тут второй год воюю за то, чтобы у меня разминирование считалось инженерной задачей. Чтобы мне давали людей, технику и сроки. А вы мне принесли, что часть моей работы — это не разминирование вовсе.
Он поглядел на карту.
Белоруссия, Смоленщина, Брянщина. Восемнадцать флажков — выездные группы на март.
— Что вы от меня хотите?
— Две вещи, товарищ полковник, — начал я. — Первая: выезд в Вязьму в апреле. Разрешение подписано.
— Кем подписано?
— Подписано им самим.
Астахов хмыкнул.
— А вторая?
Вот вторую я обдумывал всю дорогу от Урицкого.
— Вторая такая, — выговорил я. — Мне нужно, чтобы все заключения экспертиз по подрывам на гражданских объектах за сорок пятый — сорок седьмой год шли ко мне. Не в дело, а лично.
— А это вам зачем?
— Затем, что я хочу знать, где ещё была эта банка из-под консервов.
Астахов вернулся к столу.
И сел, и долго глядел на свои руки.
— Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное, — начал он. — Вы полтора месяца работаете с Хальмом и делаете три с половиной объекта в день. Это лучший результат в управлении. Если вы полезете ещё и в это, вы не потянете оба дела.
— Я потяну оба, товарищ полковник.
— Не потянете, — не принял он возражения. — И знаете почему? Потому что первое дело вам даётся легко, а второе будет вас есть.
Он придвинул бланк.
— Но я подпишу, потому что я двадцать лет в армии и научился отличать человека, который просит работу, от человека, который просит должность.
Он подписал.
— Держите. И вот что, Ковалёв.
— Слушаю, товарищ полковник.
— Про вашу опись, которую он вам не отдал, — Астахов положил перо. — Я не спрашиваю, что там. Я спрашиваю другое: она вам нужна?
Я подумал.
И понял, что за год с лишним впервые честно отвечаю на этот вопрос.
— Нет, — признал я. — Раньше нужна была. А теперь пусть у него лежит.
— Почему теперь не нужна?
— Потому что раньше я боялся, что по ней меня посадят, — я взял бланк. — А теперь по ней ищут человека, который ставит банки на огородах.
***
Вечером я разложил на своём столе в общежитии карту Белоруссии и Смоленщины и стал выписывать то, что запомнил из папки Крутова.
Записывать оттуда он мне не дал ни строчки — и правильно сделал.
Но у меня за три года выработалась привычка, которой я обязан тетради: если нельзя записать, надо запомнить не текст, а порядок. Дата, район, объект, сколько человек. Двадцать два пункта.
Я выписал девятнадцать.
Три вспомнить не смог и оставил пустые строки, чтобы не подгонять.
Потом взял карандаш и стал ставить точки.
Дорохов вернулся в одиннадцатом часу, увидел карту и остановился в дверях, не снимая шинели.
— Ковалёв, это что у тебя?
— Это работа.
— Это не работа, — не согласился он. — Работа у тебя в папке лежит. А это ты для себя делаешь.
Он подошёл и поглядел на точки.
— Что ты тут отмечаешь?
— Подрывы на гражданских объектах после сорок пятого года, — я не стал поднимать головы. — Колодцы, мельницы, огороды, подвалы.
Дорохов постоял.
— И что, они как-то ложатся?
Я поглядел на карту.
Они ложились.
Не кучей и не разбросом, а полосой: от Полоцка на юго-восток, через Могилёвскую, в Брянскую, с загибом на Орловскую. Полоса шириной километров в сто пятьдесят.
— Ложатся, — подтвердил я. — И знаешь, на что похоже?
— На что?
— На маршрут, — я поставил последнюю точку. — Человек не сидит на месте. Он идёт.
Дорохов наконец снял шинель.
— Ковалёв, а ты сколько ночей уже не спишь?
— Третью ночь пошла.
— Оно того стоит?
Я поглядел на девятнадцать точек, из которых одна была Гнилицы, и в Гнилицах был огород, и на огороде четырнадцатилетний Витька Соломин показывал приятелям жестяную банку.
— Стоит каждой из них, — подытожил я.
***
В лагерь я приехал на следующее утро, в девять двадцать, как всегда.
