Хальм уже работал.
Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю стола — этот жест у него был вместо «здравствуйте» — и придвинул ко мне лист.
— Товарищ младший лейтенант, объект девяносто один. Я имею затруднение с ориентиром.
Я сел напротив и положил перед собой тетрадь.
И три часа мы работали как обычно: он вспоминал дорогу от машины, я задавал вопросы про крепление, и к обеду мы закрыли девяносто первый и девяносто второй.
А про Бреслау я не спросил ни разу.
Он это заметил.
Я увидел, как он это заметил: на втором часу он два раза поднял на меня глаза не по делу, а на третьем — переспросил вопрос, который слышал прекрасно.
И перед самым обедом положил карандаш вдоль края листа.
— Товарищ младший лейтенант, я имею наблюдение.
— Говорите ваше наблюдение.
— Вчера вы не приехали, — выговорил он. — Сегодня вы приехали и не задали мне ни одного вопроса про инструкцию из Бреслау.
Он поглядел на меня поверх очков.
— Это значит, что вчера вам про неё рассказали.
Я молчал.
Хальм снял очки и стал протирать их рукавом — медленно, тщательно, как делал всегда, когда собирался выговорить то, что обдумывал долго.
— Тогда я вам скажу одну вещь и больше не буду её повторять, — начал он. — Человек, фамилию которого я знаю, не был немцем.
Он надел очки.
— Он и сейчас не немец.
Я положил карандаш.
— Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
— Понимаю совершенно точно, — подтвердил Хальм. — Я вам отдал половину.
Он сложил руки на столе.
— Фамилию я не назвал. Я назвал признак. По признаку вы его не найдёте, потому что таких людей у вас много. Но вы теперь знаете, что искать не в лагерях.
— Зачем вы отдали половину?
Он подумал.
И ответил не сразу, а очень обстоятельно, как отвечал на вопросы по объектам.
— Потому что вы вчера не приехали, а сегодня приехали и не спросили, — начал он. — Человек, которому дали приказ спрашивать, спрашивает в первый час. Вы не спросили за три часа.
Он поглядел на меня поверх очков.
— Это значит, что вам не приказали. Это значит, что вы решили сами.
— И что из этого следует?
— Из этого следует, что я имею дело с вами, а не с вашим ведомством, — выговорил он. — А с вами я имею дело второй месяц и знаю, чего вы стоите.
Он придвинул к себе чистый лист.
— Товарищ младший лейтенант, теперь я имею просьбу, и она не по объектам.
— Говорите вашу просьбу.
— Когда вы его найдёте, — Хальм положил ладонь на лист. — Я хочу быть в той комнате.
Я поглядел на него.
— Зачем вам это?
Он снял очки и положил их на стол, и глаза у него были светлые, серые, с покрасневшими от письма веками.
— Затем, что я его учил, — признал он. — И я его учил хорошо. Я имею в этом свою часть, и я хочу поглядеть, что из неё вышло.
Он надел очки.
— И ещё затем, что он ставит их сейчас. Не в сорок четвёртом. Сейчас.
Он придвинул ко мне чертёж объекта девяносто три.
— А это уже не война. Это что-то другое, и у меня нет для этого слова ни на одном языке.
***
Я вышел из лагеря в четвёртом часу и до самой станции шёл пешком, хотя за мной присылали машину.
Четыре километра по раскисшей мартовской дороге, мимо торфяных карт, залитых чёрной талой водой, мимо жердей с трафаретными номерами.
И всю дорогу я думал не про ученика, не про банку из-под консервов и не про полосу от Полоцка на юго-восток.
Я думал про то, что человек, у которого я второй месяц беру показания, только что попросился со мной в одну комнату — и я поймал себя на том, что не сказал ему «нет».
Я вообще ничего ему не ответил.
Я перевёл разговор на объект девяносто три, и мы его закрыли за сорок минут, и это было самое честное, что я мог сделать.
Потому что ответить мне было нечего.
Он был мне нужен. Не как источник и не как пленный, а как единственный человек на земле, который держал в руках ту же доску с той же фаской и понимал, что она означает.
Вот это и есть самое поганое.
Ты можешь всю войну идти по следу одного человека, а потом сесть с ним за один стол — и ровно через два месяца обнаружить, что вы теперь вдвоём идёте по следу третьего.
Глава 4
В Вязьму я приехал двенадцатого апреля, в субботу, поездом Минск — Москва, с пересадкой в Смоленске и с шестичасовым ожиданием на смоленском вокзале.
Ожидание это я запомнил отдельно.
Вокзала в Смоленске не было. Была времянка из досок, поставленная в сорок пятом, с одной печкой на двести человек, и вокруг неё — то, что осталось от города.
Я ходил по перрону и глядел на стены.
Три года прошло, а стены стояли те же: обгорелые, с пустыми окнами, подпёртые брёвнами там, где грозило повалиться. И на каждой третьей — надпись мелом или краской, наша, сорок третьего и сорок четвёртого годов.
«Мин нет. Серёгин».
«Проверено. Ст. серж. Асланов. 14.9.43».
«Осторожно, подвал не проверен».
Вот эту последнюю я разглядывал минут пять.
Сорок третий год. Четыре года стоит надпись, и подвал, надо полагать, так и не проверен, потому что дом нежилой и до него никому нет дела.
А в подвале может лежать что угодно.
Я записал адрес в книжку и на другой день отправил открытку в Смоленское управление, и мне даже потом ответили, что подвал проверен и пуст.
Но это было потом.
От Смоленска до Вязьмы я ехал в общем вагоне, на нижней полке, и напротив меня сидела баба лет пятидесяти с двумя мешками и мальчишка лет двенадцати.
Баба ехала в Гжатск менять соль на картошку.
Мальчишка ехал с ней и всю дорогу глядел в окно, а когда я предложил ему кусок сахару из пайка, поглядел сперва на бабу и только потом взял.
— Вы сами-то не из здешних? — окликнула меня баба на втором часу.
— Из Минска, по служебной надобности.
— А по какой службе, если не секрет?
Я подумал и ответил так, как отвечал всегда.
— По инженерной. Разминирование.
Баба сразу подобралась.
— Товарищ военный, а к нам когда придёте?
— Куда это к вам? — не понял я.
— В Никольское, — она подвинулась ближе. — У нас за околицей поле, двенадцать гектаров. С сорок третьего не паханное.
Я достал книжку.
— Заявку подавали?
— Подавали, милый, три раза, — она загнула пальцы. — В сорок пятом, в сорок шестом и в январе. Нам отвечают: в плане на будущий год.
— И что, никто не пашет?
Баба поглядела на мальчишку.
И понизила голос, хотя в вагоне гремело так, что и в голос было плохо слышно.
— Пашут, товарищ военный. Как не пахать. Хлеба нет.
Она помолчала.
— В позапрошлом годе Гришка Ерёменко запахал две десятины с краю. И ничего, обошлось. А в прошлом за ним ещё двое пошли, и вот там уже не обошлось.
— И много народу подорвалось?
— Один совсем, — она отвернулась к окну. — И конь.
Я записал: Никольское, Вяземский район, поле за околицей, двенадцать гектаров, заявки с сорок пятого.
Это был двенадцатый адрес в моей книжке за три года, и по одиннадцати предыдущим я всё-таки чего-то добился.
Мальчишка вдруг подал голос.
— А вы правда мины снимаете?
— Правда снимаю, четвёртый год.
— А их сколько осталось?
Я поглядел на него.
Двенадцать лет. Значит, родился в тридцать пятом, значит, войну помнит от начала до конца.
И отвечать ему надо было как взрослому, потому что врать таким бесполезно.
— Много осталось, — признал я. — Их будут снимать, когда ты станешь взрослый и когда твои дети вырастут.
Он подумал.
— Это очень долго ждать, — подытожил он.
— Это очень долго, — согласился я. — Поэтому ты запомни одно правило и держи его всю жизнь: если нашёл в земле железку, не трогай её, не бей и не показывай никому. Отойди по своему следу и скажи взрослым.
— А если взрослых нет?
— Тогда запомни место и иди за взрослыми.
Мальчишка кивнул.
Баба поглядела на меня и вдруг стала совать мне варёное яйцо, и отказаться было нельзя, и я его взял.
***
Вязьма оказалась хуже Смоленска.
Смоленск хотя бы строился — там работали краны, там был шум. Вязьма стояла тихая.
Из центра города не осталось почти ничего, и на месте кварталов лежали ровные поля битого кирпича, разобранного и сложенного в штабеля. Штабеля стояли аккуратно, по линейке.
Люди жили по окраинам, в бараках и в землянках, и по улицам ходили вперемешку: гражданские, инвалиды в шинелях без погон и пленные, которых водили на разборку под конвоем.
Артель «Красный металлист» стояла на восточной окраине, за путями: два кирпичных корпуса без крыш, один с крышей, забор из горбыля и ворота.
Сторожка была при воротах.
Я подошёл к ней в четвёртом часу дня.
Дверь была открыта, за дверью топилась печка, и на приступке сидел человек в ватнике и чинил хомут.
Я его узнал сразу.
И одновременно — не узнал совершенно.
Панкратов сорок третьего года был мужик лет сорока пяти, тяжёлый, широкий в кости, с шеей, на которой гимнастёрка не сходилась на верхнюю пуговицу. Он ходил медленно и всегда казался больше, чем был.
Этот был худой.
Ватник висел на нём, как на вешалке. Шея стала тонкой и жилистой, и на ней ходил кадык. Лицо сделалось узким, скулы вылезли, и правое плечо он держал ниже левого — так держат плечо люди, у которых что-то не срослось внутри.
Ему было пятьдесят два года.
Выглядел он на все шестьдесят пять.
— Здравствуйте, Николай Фёдорович.
Он поднял голову от хомута.
И с полминуты глядел на меня, не узнавая, и я успел подумать, что зря приехал.
А потом у него дрогнула рука с шилом.
— Мать честная.
Он положил хомут на приступку.
И стал вставать — медленно, в два приёма, помогая себе левой рукой о косяк.
— Сиди, Николай Фёдорович, не вставай.
— Цыц, — не принял он возражения. — Я перед тобой в сорок третьем вставал и сейчас встану.
Он встал.
И мы стояли друг против друга у ворот артели «Красный металлист», в апреле сорок седьмого года, и я не знал, что делать с руками.
Панкратов это решил за меня.
Он шагнул вперёд и обнял меня, и от него пахло махоркой, дёгтем и тем особенным запахом нежилого тепла, какой бывает в сторожках.
— Живой, — подытожил он мне в ухо. — Ах ты, живой.
Сидели мы в сторожке до самой темноты.
Печка была маленькая, чугунная, и он подкидывал в неё щепу из ящика — по две-три штуки, как кормят. На столе стояла жестяная кружка, лежал хлеб, накрытый полотенцем, и стопка старых накладных, которые он употреблял на самокрутки.
— Ты ешь, — распорядился он и подвинул хлеб. — Ты с дороги, а я тут при пайке.
— У меня свой паёк, я из управления, — не согласился я.
— Из управления, — повторил он и поглядел на мои погоны. — Младший лейтенант. Пётр, а ты почему младший-то до сих пор?
Я не сразу нашёлся.
— Так уж вышло, Николай Фёдорович.
— Ничего у нас так не выходит, — не согласился он. — У нас всё выходит по бумаге. По какой бумаге ты у нас четвёртый год в младших?
Я поглядел на печку.
— По той, что я с сорок пятого был под проверкой.
Панкратов долго молчал.
Потом достал накладную, оторвал полосу и стал сворачивать.
— Проверка, — выговорил он наконец. — А по какому поводу?
— По поводу того, что я слишком много знал про немецкие заграждения.
— Это которые ты нам на хуторе объяснял? — уточнил он.
— В том числе.
Он послюнил край и заклеил.
— Ну да, ну да, — подытожил он. — Знал. Ты, Пётр, тогда знал такое, чего Северцев не знал, а Северцев был не дурак.
Он прикурил от печки.
И вот тут я понял, что разговор, ради которого я ехал шестьсот с лишним километров, начнётся не тогда, когда я его начну, а тогда, когда он сам захочет.
Поэтому я стал спрашивать про другое.
— Николай Фёдорович, а вы как сюда попали?
— Обыкновенно попал, — отозвался он. — Меня в сорок четвёртом, в июле, под Ковелем накрыло. Осколок под правую лопатку, второй в лёгкое.
Он показал папиросой на грудь.
— Второй там и живёт. Его доставать нельзя, он у меня к сердечной сумке прилёг.
— Он у вас болит? — уточнил я.
— Не болит, а мешает, — поправил он. — Дышу я на три четверти. Бегать не могу, тяжёлое не могу, а сидеть и сторожить очень даже могу.
Он затянулся.
— Мне тут ничего, Пётр. Тепло, паёк, начальство не лютое. Восемь лет до пенсии досижу.
— А семья у вас есть? — спросил я.
Панкратов стряхнул пепел в консервную банку.
— Семьи нет, — выговорил он. — Была в Ржеве. Жена и двое. В сорок втором.
Я молчал.
— Ты не думай, я про это спокойно говорю, — он поглядел на меня. — Не потому, что отболело. Отболело оно не отболит. А потому, что если я про это не буду спокойно говорить, я тут повешусь на этих воротах, и кто тогда артель сторожить будет?
Он подкинул щепу.
— Ты лучше скажи, кто живой.
И я стал говорить.
Я говорил, наверное, час.
Про Ромку Соловьёва — что Гриша погиб в июле сорок третьего под Понырями, а Ромка дошёл до Берлина, демобилизовался в сорок шестом и живёт в Курске, работает на дорожном строительстве, и у него дочь.
Про Митрохина, который потерял ногу в декабре сорок третьего, но выучился на бухгалтера и сидит в Калуге.
Про старшину Гурьева, который нашёл заряд в орловской школе и служит теперь в Бобруйске.
Панкратов слушал и курил.
И когда я кончил, он долго ничего не говорил, а потом подытожил так:
— Значит, из отделения нас четверо осталось.
— Четверо, Николай Фёдорович, вместе со мной.
— Из десяти-то.
Он бросил окурок в банку.
— Ну, четверо — это много. У меня знакомый один тут, в артели, у него из роты двое.
***
Часов в восемь он поставил чайник.
И вот тогда, наливая кипяток в кружку, спиной ко мне, начал сам.
— Пётр, ты ведь не с приветом ко мне ехал.
— Не с одним приветом, это правда.
— И не поглядеть, как старик живёт.
— И поглядеть тоже.
Панкратов поставил чайник на печку.
И сел напротив, и поглядел на меня так, как глядел в сорок третьем, когда решал, посылать меня на скат или не посылать.
— Ну спрашивай, чего у тебя.
Я эту минуту готовил четыре года.
И когда она пришла, у меня получилось хуже, чем я репетировал.
— Николай Фёдорович, я хочу спросить вас про июнь сорок третьего.
