Еще и Законодательное собрание палки в колеса вставляет!
На пшеницу-то оно не покушалось! А на власть?!
Робеспьера как огнем жгло, прошлогоднее унижение жить спокойно не давало. По Парижу не пройдешь, или кто вслед заблеет, или кочан капусты кинут… один раз козлиную голову подбросили на крыльцо его дома!
Про женщин уж и не говорим – чувствительные к мнению общества, они совершенно не собирались связываться со всякими рогатыми… убил бы гнусную гадалку, да где ее найти? Как в воду канула, стерва! Робеспьер горел и леденел одновременно и отчетливо понимал: избавить его от мерзкого привкуса унижения может только власть.
Большая власть!
А к ней надо было двигаться медленно и поступательно. И для начала они с Законодательным собранием приняли совместное решение, что функции полиции в Париже будут переданы Коммуне.
Собрание согласилось, еще и из-за того, что всякого ворья и прочей погани расплодилось в столице немерено. Справиться с ними не удавалось… пусть Коммуна попробует.
А как сознаются в своем бессилии, так их и разогнать можно будет! А то уж вообще наглые дела творятся! Гард-Мебль обокрасть пытались!
Правда, из драгоценностей там разве что пара брошек была, но самое ценное воры стащили[3].
А еще Коммуна под шумок потребовала себе право защиты общей безопасности с правом ареста «подозрительных лиц». Жить-то хочется!
Собрание и согласилось. А через пару недель и декрет подкатил.
Против священников, не присягнувших на верность французскому государству. Какой такой Папа Римский? Ты где живешь? Вот тут и присягай!
Впрочем, тут разногласий у Собрания и Коммуны не было, так что начались аресты священников. А чего они мешают? У нас тут свобода, равенство и братство, а вы о чем? Какой такой господь бог? Какие любовь и милосердие?
А вот мы вас сейчас и возлюбим со всем милосердием!
А вот далее Коммуна вынесла постановление и объявила, какие лица считаются «подозрительными». А то чего ж просто так ходить и подозревать? Ты давай конкретно, имя, фамилию, место жительства, а главное – политические взгляды! Нечего тут от линии партии отклоняться!
И попали под это дело и парижские выборщики, и члены клуба Фельянов[4], и все, кто был против создания лагеря федератов, и все, кого Коммуна отрешала от должности, и все, кто протестовал против декретов Национального Собрания, против суверенитета народа, против постановлений конституционных властей…
Считай – можно подписать любого.
Вообще любого, и того, и этого, и еще кого-то… Дантон произнес красивую речь и потребовал ареста всех подозрительных. И кто бы стал с ним спорить?
Тюрьмы и монастыри забили до отказа, всего было арестовано более трех тысяч человек. Революция набирала обороты.
Мадам Гильотина и так не простаивала, но теперь…
Доктор Гильотен, кстати, получил себе ежедневные домашние скандалы, потому как адская машина его изобретения получила его фамилию! Ладно бы ее луизеткой называли, как вначале!
Но гильотина!!!
И кому такое понравится? Уж точно не его семье! Хоть ты фамилию меняй![5]
Так что доктор от власти временно отошел, какие уж тут парламенты и справедливое устройство общества, когда тебе дома жить спокойно не дают? И не дадут ведь…
А в чем он виноват? Он просто хотел равноправия!
* * *
Варе было ни до чего.
Это еще мягко сказано. Кто-то думает, что модный магазин сам себя откроет?
Ага!
А швеи? Которых в эпоху отсутствия нормальных швейных машинок надо МНОГО? И хороших, а не мадам «Осьминог», у которой руки растут из того же места, что и ноги.
Кружевницы, белошвейки, перчаточницы, и это еще далеко не весь список! А ткани? А кружево? А фурнитура? Если начать перечислять, сколько всего НАДО, сразу повеситься захочется. Но Варя сдаваться не собиралась.
Да, в Париже им было проще. Сначала они открыли маленький магазинчик, потом расширялись, а когда революционной модой торговали, уже всех знали. А тут – сложнее.
Впрочем, выход нашелся быстро.
Английский магазин.
Да-да, мистер Пикерстиль собирался на родину, и Варя успела выкупить у него симпатичное помещение на углу Невского проспекта и Малой Миллионной улицы.
Конкурировать с английским магазином она не собиралась, пока точно!
Вместо этого она принялась за отделку салона.
Все обязано быть «дорого-богато», и оно будет именно так!
А еще – необычно, ярко, привлекательно – на свой лад. И если «Клеопатра» была отделана в египетском стиле, если «Свобода» привлекала трехцветными кричащими лентами, то этот магазин будет рассчитан совсем на иное.
Шикарные интерьеры, золото, хрусталь, благородное светлое дерево, золотистые и бледно-зеленые тона. Дел было столько, что голова кругом шла.
И это еще были не все идеи.
Кто-то считает, что импортозамещение – идея двадцать первого века?
Ну-ну.
Екатерина уже издала свой указ, уже запретила импортировать из Франции кучу товаров[6].
А среди них – шелк и кружево.
Так что Варя сделала финт ушами.
Митчелл отправился в Англию за станками. Закупать – и МНОГО! Самых лучших и последних моделей.
Тимофей, Игнат, Матвей, Савва Титыч – все были заняты по уши, за строительством приглядывать надо. Тимофей и Григорий еще и своих знакомых привлекли, не одни же они отставники. Они пока горе мыкали, много кого узнали, и кому можно доверять, и кому не надо бы… Правда, в ближний круг эти солдаты уже к Варе не попадут, просто наемные рабочие будут, но это ж отлично! Когда у тебя еще два десятка расторопных людей, которые не желают оставаться на дне жизни, которые могут и умеют и командовать, и исполнять приказы, которые зубами будут держаться за подаренный им шанс на полноценную жизнь!
Подумаешь там, у кого рук-ног нет! Авось, и Гриша с Федотом тоже… и ничего! Не мешает это, если человек может и умеет работать!
Варе – точно не мешало! С ее дефицитом кадров?
Да плевать, что у тебя ноги нет! Главное, есть мозги и желание работать!
Постепенно, потихоньку-полегоньку, собирались и мастера.
Кто бежал из Франции, подальше от свободы, в которой жрать нечего, а гильотина работает без выходных. Кто здесь нашелся.
Дмитрий пришел в себя после всех приключений, встряхнулся, да и тоже помогать принялся. Пока на посылках, но хоть так! Прасковья с дочкой, кстати, оказывали всю возможную помощь. Кружевницами они действительно были от Бога и оценить чужое мастерство могли.
Так-то Варя планировала прикупить вязальные рамы и обучить мастериц, как в Англии, но это будет поточное кружево. А ручная работа – это все же другое. Коклюшки и в двадцать первом веке остались.
Савва Титыч перевез свою семью, пока они жили на строящейся фабрике, но это никого не смущало. Да и за делами ему так приглядывать было проще. Мужчина отлично влился в коллектив.
Варя уже арендовала доходный дом, куда и селила найденных кружевниц с семьями. Жилье бесплатное, она дает задание, они отрабатывают.
Кружева мало не бывает!
А есть еще шелк, есть еще текстиль, который сейчас из Франции не повезут, надо у себя строить фабрики. И кто первый сделает, тот сливочки и снимет.
Варя отлично понимала, что просто сидеть на кубышке с деньгами глупо. Деньги должны работать, их надо во что-то вкладывать… в фабрики?
Да хотя бы!
Прогорит?
Может и такое быть. А может и не быть, кто ж знает? Пробовать надо! Работать!
В любом случае свое ателье у нее будет, точнее модный дом. Вот сначала надо будет закрыть все его потребности, и желательно своими тканями, а потом можно и дальше разворачиваться.
Что она – хуже Морозова? Неграмотного крестьянина, который с ленточек начал? А его правнук уже каким капиталом ворочал? То-то же!
Авось, и она круглой дурой не окажется![7]
А станки приедут – должна быть фабрика, не под открытое ж небо их сгружать?
А к фабрике и еще кое-что! Варя уже спланировала… ладно-ладно! Что помнила, то и сделала! В советское время многое было устроено удобно именно для рабочих. Можно просто плагиатом заниматься. Нагло.
Варя и занималась.
Обсуждала идеи с братом, с друзьями. Савва Титыч вообще ругался, говорил, что так не делает никто, но потом обдумывал идеи и признавал, что доход и правда может перекрыть расход. Варя слушала, корректировала свои хотелки с учетом современности и крутилась как белка в колесе, и на детей время находила, и на друзей, и на Лавуазье… Варя вообще решила припахать его к решению сложной задачи.
Она помнила, как получали первую кирзу.
То есть она-то считала в свое время, что это кожа такая… наверное, или синтетический материал? Потом уже ей случайно рассказали. Оказалось – это специальным образом обработанная ткань. Михаил Поморцев в середине девятнадцатого века взял английскую ткань с лирическим названием «kersey», пропитал ее составом из парафина, канифоли и яичных желтков, и – ура, граждане!
У нас получилась первая кирза.
Правда, как водится, благополучно провороненная родным Отечеством. Сначала не расчухали, что человек открыл, а потом было уж и поздно, там пошли синтетические каучуки, пропитки… но пока-то до них как до Китая?
Канифоль можно получить и сейчас, не новинка.
Парафин? А вот тут надо подобрать что-то подходящее. На замену. Или получить. Интересно, воск не подойдет? Ну и яйца есть.
Перспективы?
А нехилые такие!
Дешевые и удобные солдатские сапоги на дороге не валяются. Но надо этим заниматься. Кстати, и под это дело цех можно выделить! Где у нас месье Лавуазье?
* * *
– Барбара! Наконец-то!
Лавуазье сиял как ясное солнышко.
За это время он успел внести в таблицу все известные элементы и теперь показывал ее Варе.
Та задумалась.
Так-то… половину она и сама не помнила, и тем более не помнила все характеристики.
А вот чем можно порадовать месье Лавуазье…
– Антуан, вот смотрите, периодическая таблица потому и периодическая, что элементы в ней подчиняются строгим закономерностям.
Допустим, половину учебника Варя и сама уже не помнила, а в электронном строении атома и не разобралась. Вот, положа руку на сердце, где там частица, где волна… это кому-то важно, кроме ученых? Кто об этом в повседневной жизни думает?
Пришел с работы, упал на диван… щ-ш-ш-шас, свойства электрона повторю, квантовую физику вспомню, анатомию освежу, Достоевского перечитаю два раза, а потом и кушать можно! Нет?
Варя тоже уже позабыла многое, но повезло – на первом курсе у нее химия была, повторила. И учила она как следует, кому-то можно тройку получить, ей – нельзя. На ее аттестат тоже смотреть будут.
Так что основные закономерности она помнила. Их и показала, прямо на таблице.
Потом написала пару формул, про плотность, объем, связь молярной массы и всей этой радости… Лавуазье завис ненадолго.
А потом…
– Мадам Барбара, а откуда ВЫ это знаете?
Варя прикусила губу.
Умный человек, что уж там. Сразу уловил… нет, не закономерность. Скорее, систему. Громадную и всеобъемлющую. Когда Ваня или Варя сидят за партами, они же не думают, какая серьезная научная школа стоит за каждым написанным учебником! Сколько открытий, какая долгая дорога пройдена! И если таблица… и таблица не просто так на свет появилась, и формулы на коленочке не напишешь, это годы и годы поисков, опытов, мучений.
Но и сознаваться Варя не собиралась. Так, наполовину. В духе века.
– Месье Антуан, я могу ответить на этот вопрос, но вы будете долго смеяться надо мной.
– Мадам, я клянусь, все останется между нами!
– Это – не воровство чужих идей, если вы об этом. Но мне иногда снятся странные сны.
– Сны, мадам?
А вот в экстрасенсорику тут верят все. Вообще. От крестьянина и до короля. Королевы, Людовику Варя не гадала, что уж там!
– Я едва не умерла около пяти лет назад. Вторые роды, мне было очень плохо… чудом выжили и я, и мой сын.
Лавуазье посмотрел с сочувствием. Это он понимал.
– И с тех пор мне иногда снятся странные сны. Как будто я маленькая девочка и учусь в странном заведении. Сижу за партой и пишу в тетради.
– И вы…
– Я написала то, что запомнила. Готова была, что вы посмеетесь, прогоните меня прочь, обругаете. Я не думала, что все это настолько реально!
Лавуазье хмыкнул.
– Более чем. И вот эта формула – оттуда?
– Месье, я не смогу придумать ее сама. И судя по вашему лицу, она – верна?
– Она – идеальна, мадам.
Варя улыбнулась.
Интересно, а что говорили по этому поводу Менделееву и Клапейрону?
Она, конечно, плагиатит, но сильно у нее душа не болела. Формулу она применить никак не сможет, все останется в России. А ученые – они гении. Наверняка придумают что-то еще. Особенно Менделеев.
– Тогда, месье, вы не будете против, если я буду рассказывать вам об увиденном? Я не претендую на что-то, мне просто хочется отдать эти знания людям.
Лавуазье подумал немного.
– Нет, мадам.
– Нет? – расстроилась Варя.
Ну вот, а так все хорошо начиналось!
– Я считаю, что вы должны и обязаны принимать участие. Я не могу пользоваться плодами вашего труда…
– Но я же не трудилась!
– Без вас этого не было бы. Поэтому… я уже назвал эту таблицу – Прозоровского-Лавуазье, и далее, если вы не против, мы будем работать вместе. Но я просто настаиваю, чтобы вы тоже выступали с лекциями.
– Кто будет меня слушать? Я просто женщина!
– Нет, мадам. Не просто. Другая женщина махнула бы рукой и забыла обо всем. А вы нашли в себе смелость прийти, рассказать… мы не будем говорить про источник ваших знаний. Но знать о вашем участии должны все!
Мари, которая как раз внесла поднос с кофейником, кивнула так, что прядь выбилась из ее прически.
– Барбара, милая, если Антуан просит, то я прямо-таки настаиваю!
– Почему? – удивилась Варвара.
– Женщинам вдвойне, втройне сложно пробиться в этом мире! Я счастлива помогать мужу, я восхищаюсь его умом…
– Мари – мое счастье, моя правая рука, без нее я не смог бы работать так эффективно. И, я уверен, она и сама могла бы добиться успеха.
Варвара позавидовала даже. Так Антуан смотрел на свою супругу…
Любит.
И она его тоже.
Из чего там выросла любовь, из уважения? Понимания? Совместной работы? Варя не знала. Но это так замечательно! И глаза у них светятся от радости. И рядом с ними тепло.
Вот чувствуется, что в этой семье измен – нет. Потому что никто и никогда не даст этим двоим того, что они получают друг от друга.
– Льстец. – Мари улыбалась. – Барбара, если вы будете выступать, вы ведь сможете! И женщинам будет легче идти за вами!
– Есть княгиня Дашкова.
– При всем уважении к княгине, она талантливый организатор, лингвист, но в точных науках она не так хороша, как вы.
Спорить было сложно. Варя кивнула.
– Хорошо. Мы обсуждаем тему выступления, репетируем все вместе – и я согласна.
Мари захлопала в ладоши. Все вместе – она поняла и приняла правильно. Чуточку она все же Варю опасалась. Ее муж мог увлечься, но мадам Барбара расставила все по своим местам.
Вместе. И она готова работать!
В конце концов, ей действительно нравились цифры и формулы.
Наука – это ЧУДО!
– Но и от вас, месье, мне нужна маленькая помощь.
– Какая?
Про кирзу Варя изложила. И Лавуазье серьезно задумался.
Ученый-то он великий, но деньги считать тоже умел. Это во Франции жизнь его была устроена как нельзя лучше, а вот в России? Сколько ж можно на чужой шее-то сидеть?
Наука – прекрасно, но таких уж серьезных доходов она не приносит, расходов больше получается. А вот это – идея.
Производство они организовать сумеют, но надо ж сначала найти рецепт, формулу, сделать ее окупаемой… получится?
Чтобы у него, да не получилось?
– Я возьмусь. И вы, мадам, тоже.
– Таблица хорошо, а своя фабрика лучше? – поддела Варя. – И процент от дохода?
– Слава – прекрасно, но кушать тоже хочется, – в тон ей ответил месье.
– Как истинная женщина, хочу и славу, и кушать, и еще бы шляпку, – хихикнула Мари. – Не разорваться же?
Все трое присутствующих переглянулись – и дружно рассмеялись.
Глава 2
Зимой 1791 года в Пильниц прибыли император Священной Римской империи Леопольд II и король Пруссии Фридрих Вильгельм II, племянник Фридриха Великого. В надежде склонить монархов к активным действиям против революционной Франции сюда приехали и лидеры эмигрантов – уже упоминавшиеся выше граф д'Артуа и принц Конде, а также бывший министр финансов Франции Шарль Александр Калонн, генералы Полиньяк и Буйе.
Результатом разговоров стала Пильницкая декларация, в которой была выражена большая озабоченность действиями французов.
Если уж случилось так с королем, то это беда. Но Франции следовало как можно скорее вернуть себе монархический строй. А заодно австрийские и прусские войска переходили в состояние полной боевой готовности. И готовились, если что, пойти в наступление на Францию.
Правда, желающих воевать особенно не находилось.
Среда эмигрантов пока еще была разобщена.
Кто-то верил в то, что дофин находится сейчас при русском дворе, кто-то не верил, но в любом случае – это ребенок! И взять власть себе сейчас было легко и просто. Это Людовик Шестнадцатый – Знамя! А Семнадцатый?
А он даже еще не коронован! Не считается!
Но что делать немцам и австрийцам?
А пока ничего! Что они могут делать? Перешли в состояние боевой готовности – и порадовались! А куда идти, за кого воевать… это уже потом император определится!
И почему это так не понравилось Франции?
Ровно через три месяца после заключения Пильницкой декларации Франция решила действовать на опережение и объявила войну императору Леопольду Второму. На границы королевства (республики?) выдвинулись четыре армии: Северная, Центральная, Рейнская, Южная. Примерно сто пятьдесят тысяч человек на все армии. И в основном – новобранцы.
Лафайетт удрал из Парижа в Центральную армию, принял командование и стал ждать противника. Не хотелось ему смотреть на происходящее в Париже.
А еще…
Может, и правда – повезет? И ошиблась гадалка, и найдет он на скаку свою пулю, и упадет, и не увидит, что будет с его любимой Францией? Неужели они ошиблись – тогда?!
Но ведь свобода, равенство, братство… и гильотина.
И потоки крови, которые заливают Центральную площадь. Даже не Гревскую, нет… Господь, за что караешь?!
Господь не отвечал. Наверное, обиделся за священников. А Лафайетту выть хотелось.
Они уже вступили на эту дорогу, он до конца будет защищать свои идеалы и убеждения, но… но почему все чаще ночью снятся ему темные глаза? И золотые змеи в черных волосах? И вкрадчивый ядовитый голос?
Каково это – разрушать свой дом во имя чужих идеалов? Вы ведь долго жить будете, очень долго. И помнить… согреют ли вас идеалы?
Не согреют. Теперь он точно это знал.
* * *
– Тетушка, мне надо с тобой посоветоваться.
– Слушаю, – согласилась Варя.
– Мы разговаривали с императрицей. И она предложила… аккуратно, но предложила приглядеться к ее внукам. К Александру.
Варя задумчиво кивнула.
– У вас вроде разница в возрасте? Александр старше тебя на сколько? На год?
– Да. А Константин на год младше.
А Николай вообще еще не родился.
Варя побарабанила пальцами по столу.
– Сложно сказать. Лотта, мне кажется, Александр – подловат. Может, он и станет императором, но лучше от такого брака отказаться.
Если уж его Пушкин приложил «плешивым и лукавым», если о нем никто хорошо не говорил?
И… вот честно! Отцеубийца – это клеймо. Кто-то верит, что Александр Первый не знал о заговоре Палена? Все он знал, все понимал, просто хотел власти. И это… это откровенно гадко.
Много человек хотят разбогатеть, но кто станет ради наследства травить своих родителей? Так, к примеру? Единицы. Выродки.
И такое посоветовать девчонке? Варя не помнила, но, кажется, в семейной жизни Александр тоже был той еще пакостью.
– Мне он тоже не нравится. И Костю он не любит. И своего отца. И к бабушке он подлизывается, такой сладкий, что аж гадкий.
Варя кивнула.
– Поговори с императрицей, или, если хочешь, я скажу.
– Нет-нет, я сама. Я просто скажу, что Александр мне не подходит. Он будущий самодержец, а я пока принцесса без королевства, человек без дома. Что там будет у Карла – неизвестно, а женить будущего монарха лучше на ком-то… более выгодном!
– Я бы так здорово не придумала.
– А с Константином мы можем приглядеться друг к другу. Он другой, он очень домашний, спокойный, и власть ему не нужна.
Варя историю помнила не так чтобы хорошо, про декабристов вот, про их попытку расшатать страну, но, кажется, там еще прикол был. После Александра должен был на трон сесть Константин, он отрекся в пользу Николая, и тут вылезли декабристы. Вот они солдат агитировали за Константина и конституцию. А солдатам-то никто не объяснял, что это такое… они и подумали, что Конституция – супруга Константина. Кажется[8].
А если Константин отказался, какие отсюда выводы? Как минимум он не властолюбец. Трезво оценивает себя. А Шарлотте и не нужна власть, она уже сыта ей по горло.
– Приглядись к Константину, детка. Мне кажется, у вас может что-то получиться. Хотя бы хорошая крепкая дружба, нет?
– Тоже будет очень хорошо, – согласилась Шарлотта. – Спасибо за совет, тетушка. Мне Александр не по душе.
