Подходящий нашелся за елями. Я велел Савелию крепче держаться за луку седла, сам спешился с Баловня и взял гнедого под уздцы. Баловня повел рядом. Фомич направил Звёздочку в воду, ведя Машку и серого за собой. Прошли по руслу около сотни шагов и выбрались на камни. Теперь без хорошего следопыта пройти по нашим следам будет непросто.
Прислушались. Выстрелов больше не было.
— Много их, Даня, больно. На всех нас не хватит, — негромко сказал Фомич.
— А на всех и не надо. Мы ведь не одни воюем. Россия большая. Помяни мое слово: погоним их обратно ссаными тряпками в ихнюю Европу. Там еще и на Елисейских полях с тобой спляшем.
— На кой мне их поля? У нас на Дону своих хватает, — хохотнул он. — Пошли давай, неча тут стоять.
До подходящей ложбины шли шагом. За густыми елями помогли Савелию спуститься. На ногах худо держался, пришлось усадить его у корня.
Фомич остался у коней смотреть за подходом. Я подал Савелию флягу. Он выпил немного, отвечал связно. На виске была лишь засохшая кровь; других кровоточащих ран я не заметил.
— От повозки-то как дополз?
— Полз, пока мог. А поднялся, так ноги будто чужие стали.
Веревка содрала кожу с запястий. Правая кисть распухла, но прикосновение Савелий чувствовал, пальцами шевелил. Я сполоснул руки, смочил их винным спиртом, затем промыл ссадины оставшейся во фляге кипяченой водой и осторожно убрал приставшую грязь.
Протер спиртом целую кожу вокруг ссадин. На содранные места лить его не стал. Прикрыл запястья чистым полотном. Кисть велел беречь; что с ней, с одного осмотра не разобрать.
Фомич дал Савелию хлеба. Тот жадно ел, запивая водой из фляги. Когда я закончил перевязку, он поднял глаза:
— Спасибо вам, братцы, не бросили!
— До своих доведем — тогда и благодарить станешь, — ответил Фомич. — А в сухомятку много не ешь. Скоро чего горячего сварганить попробуем, у нас теперь и харчи для того имеются. — Он подмигнул мне.
Савелий отложил горбушку, и Фомич присел напротив.
— Ты из какого полка, братец, будешь? Хотел ведь рассказать, да договорить-то мы тебе так и не дали.
— Из Первого егерского. Мы при Дорохове службу несли, рядовой я.
Фомич повернулся ко мне. Я уже хотел спросить сам, но он опередил:
— Донцы при вас были? Про полк Денисова Седьмого не слыхал чего?
— Были. У Олькеник они к нам подошли. Их колонну сам видел, а фамилию эту, кажись, от своих слышал.
— Есаула Бодрова знаешь? — Я придвинулся к Савелию. — Фёдором его зовут.
Савелий покачал головой:
— Ваших поименно не знаю. Казаков только издалека видал.
Я вздохнул. А с чего егерю знать каждого казака? Зато Рудники больше не были единственной зацепкой.
— Где ты от своих отстал? — спросил Фомич.
— Вчера, возле Больших Солечников. От своей команды отстал, на неприятельский разъезд вышел. Сперва с собой вели, потом обозникам отдали. — Савелий потер забинтованное запястье. — Перед тем говорили, что к Ольшанам повернем. Дошли ли они, о том не ведаю.
— А если сперва к Большим Солечникам выйти? — предложил я.
— Там его и взяли. На большак к французам пойдем?
Савелий вспомнил про развилку у одинокого дуба, которую приметил еще до плена. От нее в лес уходила узкая дорога. Куда она выводит, он не знал, но по ней можно было попробовать обойти занятый тракт и уже там расспросить местных. Фомич согласился держать направление на Ольшаны, хотя отряд Дорохова мог уйти и дальше.
— До наших меня возьмете? — спросил Савелий. — Мне в роту надо. Оклемаюсь и, глядишь, еще повоюю. Вот где у меня эти черти! — Он приставил руку к шее.
— Доведем, — сказал я. — Куда тебя девать-то.
Фомич не стал спорить.
— Чуток переждем, поснедать надо, а уж потом пойдем тем обходом. У своих разузнаем, куда Дорохов направился. Там же и про полк Денисова Седьмого спросим. Не иголка же он в стоге сена. Найдем, Даня, найдем. — Фомич похлопал меня по плечу и развязал мешочек с рисом, покачал его на ладони.
— Сорочинское пшено, гляди-ка. У нас дома такое в основном к празднику. В поход уж точно не берем. А тут у французов разжились, — он усмехнулся. — Сегодня, выходит, и у нас праздник будет.
Мы с Фомичом развели под склоном небольшой огонь. В котелке зашипело сало; потом покидали мелкие куски добытого недавно мяса, и когда оно чутка подрумянилось, Фомич плеснул воды, засыпал трофейного риса. Пока крупа доходила, мы прислушивались к лесу. Со стороны дороги больше не стреляли, да и попетляли мы прилично, найти не должны.
Получилась отличная саломаха, еще бы морковки, лука и у нас плов бы вышел. Но зато от сала она вышла наваристая и духмяная. Савелий орудовал ложкой левой рукой и ел не спеша.
— Давно такова не едал, — сказал он. — Последние дни все больше на сухарях, да и то не вдоволь.
— Ешь, сил набирайся, дорога у нас непростая будет, — ответил я, прожевав.
— Как вы столько сухарей трескаете, не пойму, — сказал Кондрат, пережевывая, — у нас больше водиться их растолочь, да кипятком залить. На кой зубы-то ломать, да и сытнее выходит.
Егерь не ответил, только улыбнулся и плечами пожал.
Пока догорали угли, я вымыл котелок и вскипятил еще воды. Дождался, пока остынет, сполоснул и наполнил опустевшие фляги. Фомич на сей раз ничего не сказал, только помог придержать одну за ремень.
Огонь залили водой и присыпали землей. Сухари, рис, сало и бутылки переложили из сидора во вьюки Машки. Фомич возился с ремнями, а я раскрыл офицерскую сумку. На клапане теперь разглядел буквы: «А. Н. С.».
Среди бумаг нашлись письмо, адресованное капитану гвардейской конной артиллерии Александру Никитичу Сеславину, и подписанная им расписка за фураж. Сеславин. Я помнил эту фамилию: кажется, читал в какой-то книге про партизан двенадцатого года. Неужели тот самый? Как сумка очутилась у французов, бумаги не объясняли.
В платок был завёрнут овальный медальон. Под стеклом лежала светлая прядь волос. Чья — я не знал. Закрыл медальон и убрал, чтобы не раздавить в дороге.
— Что там? — спросил Фомич.
— Похоже, сумка капитана Сеславина. Если встретим, то вернём.
— Сперва бы нам своих найти, — сказал Кондрат и достал из сумки пистоль.
На замочной доске стояло: «Тула 1810».
— Гляди, это кавалерийский, девятого образца, — сказал Фомич. — Такой же, как мой.
Я придерживал оружие, пока он здоровой рукой зарядил его и передал мне.
— Пользуй, Даня. Если найдешь хозяина, то вернешь, а пока он тебе нужнее.
Савелия подсадили на гнедого. Он ухватился за луку левой, а забинтованную правую устроил на коленях. Я взял повод и пока пошел рядом, ведя Баловня с другой стороны. Шли шагом: Савелия качало в седле, а у меня после возни с вьюками опять заныли ребра. Отпускать повод я пока не решался — Савелий едва держался.
На выходе из ложбины я оглянулся в сторону оставленной дороги. Там еще могли искать беглецов. Савелий качнулся в седле; я придержал мерина, пока он снова не ухватился за луку. От французов мы его отбили, а вот до своих еще надо довезти. Зато он помнил развилку, с которой можно обойти занятый тракт. Впервые за три дня после переправы у нас появился путь к людям, которые могли знать, где сейчас полк брата.
— Теперь знаем, у кого спрашивать, — сказал Фомич. — До егерей доберемся — глядишь и Фёдора сыщем.
Фомич направил Звёздочку между елей. И я повел мерина следом, высматривая развилку с одиноким дубом.
Глава 6. Чужая депеша
Дорога вымотала, и как бы мне ни пытался помочь Баловень, но в седле я устал неимоверно. А когда на корнях гнедой замедлил шаг, егеря повело набок. Осадил обоих коней, успел ухватить Савелия за пояс. Он выпрямился и снова вцепился в луку левой рукой. Пришлось держаться почти бок о бок: отпускать его одного я пока не решался.
— Недолго так проедете, — оглянулся Фомич. — Савелий-то наш еле держится. На корнях лучше спешивайся, Даня.
Проехали молча еще немного. У прикрытого кустами просвета Фомич поднял руку. Я спешился, придержал Баловня с гнедым. За деревьями, на другой дороге, застучали копыта.
Кто-то окликнул всадника по-французски; ответа я не разобрал.
— С тракта идут, — негромко сказал Савелий. — Голоса, кажись, оттуда.
Фомич указал на густые ели справа от просвета.
— Даня, за мной двигай.
Он направил Звездочку в ельник, увел Машку и серого. Следом и я со своим выводком. Под деревьями нашлась низина: с дороги нас закрывали кусты, а между стволами оставался просвет для обзора. Машку Фомич поставил глубже остальных.
По пути сюда мы дважды замечали вдалеке небольшие группы французов, но теперь всадники проходили совсем близко. Я насчитал около двадцати. Из-под дорожной пыли виднелись зеленые мундиры; на шлемах поблескивали гребни, сзади свисали темные гривы.
— Драгуны, — шепнул Фомич.
Гнедой переступил и подался к свету. Савелий левой рукой натянул повод, удержав его за кустами. Баловень замер рядом со мной, серого Фомич придержал у Звездочки. В тот же миг вьюк Машки зацепился ремнем за ветку и начал съезжать набок. Я подхватил его и придержал у седла, пока кобыла стояла спокойно. Фомич смотрел на дорогу. Лишь когда прошел последний всадник, он помог снять ремень с сучка.
Разъезд свернул к большаку, оставив за собой облака пыли.
— На главную пока нельзя, — сказал Фомич. — Эта, может, и свободна, но и то проверять надо, а не нахрапом переть.
Мне думалось, что с каждой остановкой полк брата, который мы искали, уходит все дальше. Но какие у нас, собственно, варианты… Прождали с полчаса и двинулись дальше.
Примерно через версту, может, чуть дальше, мы поднялись на небольшой пригорок. Егерь первым насторожился:
— Слышите? Опять конные. Далековато еще, но идут быстро, сюда вроде бы.
— Немного их, — сказал Фомич. — Трое, кажись.
С нашего пригорка между стволами виднелся длинный кусок проселка. По нему и правда быстро ехали трое. По виду двое прикрывали третьего, на охранение похоже.
— Посыльный, что ли? — шепнул Фомич.
— Давай возьмем и узнать попробуем?
— Даня, так мы после того обоза еще не отошли. Савелий вон, гляди, на ногах не стоит. Да и те два десятка драгун отсюда не шибко далеко ушли. — Фомич еще раз глянул на всадников.
— Если при нем бумаги важные, то, может, рискнем? А если сильно нашумим, в лес уйдем. — Я вопросительно глянул на Фомича.
Мы успели отвести коней в заросшую ложбину и привязали к деревьям. Потом помогли Савелию спуститься с гнедого и усадили у привязанного коня лицом к дороге. Я снял с Машки свое заряженное ружье и положил рядом с ним.
— Если за этими, кто еще покажется, дай знак, — велел Фомич. — Но сам не вставай.
— Может, повод натянем поперек? — предложил я.
— Непросто, но попробовать можно.
Узкий участок проселка давал хоть какой-то шанс. Мы приготовили повод Машки, чтобы сбить переднего, и разошлись по сторонам. Фомич держал пистоль в здоровой руке. Свое ружье он прислонил к дереву. Среднего сговорились по возможности брать живым.
Все вышло не совсем так, как представлялось. Передний всадник налетел на натянутый повод, не удержался и рухнул поперек колеи. Его конь шарахнулся, столкнулся с лошадью посыльного и исчез в лесу. Среднего выбросило из седла. Задний успел остановиться и потянулся за оружием.
Фомич выстрелил. Француз начал сваливаться под копыта, его конь отскочил к деревьям. Я выскочил на дорогу с пистолем в правой руке и ножом в левой. Того, кто свалился первым, было уже не слышно.
Посыльный ворочался у края колеи. Он поднялся на колено и потянулся к пистолю у пояса. Я направил на него свой, помотав головой.
Француз замер. Я указал стволом на оружие. Он снял пистоль и швырнул в сторону, потом поднял руки. Посыльный с трудом встал. Я забрал у него сумку, снял саблю. Надо торопиться: выстрел могли услышать с большака.
Конь первого всадника умчался в лес, похоже, с концами. Я убрал нож и пистоль, поймал поводья двух оставшихся лошадей, пока Фомич держал пленного под контролем. Отвели его к Савелию. Я хорошенько связал французу руки за спиной, а егерь направил на него заряженное ружье, чтобы чудить не вздумал. Если так дело пойдет, то у нас тут целый табун будет, подумалось мне глядя на наших лошадей.
Мы с Фомичом вернулись к дороге. Первого стащили за ноги в кусты. Он не дышал; шея была сломана. У третьего я тоже не обнаружил ни дыхания, ни пульса. Убрали его с колеи, подняли выпавшее оружие. Обыскивать убитых было некогда. Кровь закидали сухой землей и хвоей, хотя полностью следы произошедшего так быстро не скроешь. Фомич забрал свое ружье из-за дерева и подхватил трофейное.
Когда подтягивал тело, в ребрах опять прострелило. Пришлось тормозить и отдышаться.
— Рука как? — спросил я Фомича, когда мы уже возвращались с собранными трофеями к егерю.
— Пойдет. — Фомич поморщился, пошевелил пальцами раненой левой руки. — Давай поспешаем, пока никто не приехал.
Француза посадили на его же коня со связанными за спиной руками, Савелия на гнедого, потом сели на своих верховых и мы с Фомичом, ведя в поводу Машку и еще трех трофейных. Семеро теперь, целый табунок как ни крути. На тесной тропе с ними придется повозиться.
Сразу двинулись прочь от места засады. Глянуть, что он вез в сумке, можно и в более безопасном месте.
Версты три мы не выходили на открытое пространство. Фомич вывел нас к мелкому ручью, провел по воде шагов двести, затем поднялся на каменистый берег и свернул к сосняку в стороне от дороги. Пленный со связанными за спиной руками качался в седле. Я держал его лошадь на коротком поводу.
В густом ельнике спешились. Мы усадили пленного спиной к стволу, связали ему ноги и притянули к дереву, не развязывая рук. Савелий устроился неподалеку с ружьем на коленях.
Я раскрыл кожаную сумку и достал конверт с сургучной печатью. Вскрыл, попробовал прочитать. Разобрал фамилию Bordessoulle, название Солечников и две даты: «1er juillet» вверху, «3 juillet» среди строк. Дальше шла французская скоропись. Отдельные слова были знакомы, но смысл из них никак не складывался.
— Зря, похоже, за ней полезли, — сказал я Фомичу. — Знай мы французский, другое дело. А так на кой нам теперь этот посыльный?
Пленный вздрогнул. Быстро забормотал на своем, потом осекся и выдавил:
— Я… русский немного понимать. Сказать, все сказать!
Мы с Фомичом переглянулись.
— Для кого ты это вез? — спросил Фомич, и потряс в руках взятые у меня бумаги.
— Люди генерал Бордесуль. Пост… Солечники. — Пленный кивнул назад, откуда мы приехали.
— Что в них написано?
— Artillerie. Canons. Пушки… три июля. Утро. Здесь брать. — Он начал мотать головой в сторону дороги.
Пленный путался в русских словах, пришлось больше догадываться, и активно жесты использовать.
— Ты сам оттуда едешь? — спросил я.
Разобрались не сразу, но кое-что прояснилось. Утром он был на дорожном посту, потом ездил к начальству и теперь возвращался с приказом. Две повозки с артиллерийским припасом находились там еще при нем. Орудия должны подойти позже и забрать приготовленное. Так я понял из его объяснений, но за каждое слово ручаться бы не взялся.
Третье июля по французскому календарю — двадцать первое июня по-нашему. Сегодня девятнадцатое, у них первое июля. Первая дата, выходит, сегодняшняя, а вторая — через день. Я показал сперва одну, потом другую, пересчитал дни на пальцах. Пленный торопливо закивал.
— Послезавтра, — сказал Фомич. — А не завтра?
— После завтра. Утро.
О числе пушек спросили дважды. Француз подумал и сказал, что их будет восемь, но потом поправился на десять. Сам, похоже, точно не знал. Я хотел спросить подробнее, что именно должны забрать на посту, но быстро уперся в предел его русского и моего французского.
— Почему припас на посту оставили? — спросил Фомич.
— Chevaux. Лошади… нет. Потом брать.
Пленный кивнул на свою лошадь. Не хватило упряжек, пали кони или просто отбились от своих — тут нам оставалось только гадать. Зато про даты он повторял одно и то же. Депешу надо сохранить, у наших должен найтись офицер, который поймет ее содержание.
Савелий сказал, что, возможно, ближе к Ольшанам мы найдем русских и передадим сведения, но успеем ли — он не знал.
Я кивком позвал Фомича к Машке, подальше от пленного.
— Чего делать станем, Кондратий Фомич? — спросил я.
— Даже и не знаю. — пожал он плечами.
— С одной стороны, к Федору спешить надо, а с другой — война идет, а тут у нас под боком такой подарок храниться, — добавил я.
— Мы и так шибко от них отстаем, — вздохнул Фомич, покусывая сорванную с ели веточку. — Да и егерь наш пока еще худой больно. Но и с пушками энтими…
Он помолчал и продолжил:
— Восемь пушек, Даня, много нашей крови прольют. Но как ты к ним подступишься? Мы вон егеря насилу довезли, сами еле ходим.
— А если их припаса лишить? Пушки пусть едут, но стрелять-то чем будут?
Фомич потер ус здоровой рукой.
— При них тоже припас есть, пусть и немного. Не пустыми же они совсем идут. Только на хороший бой может и не хватить, иначе не гоняли бы они посыльного. Если здесь пополниться не смогут, то будут ждать пока другие припасы подвезут.
— Вот пусть и ждут, глядишь несколько дней по нашим войскам стрелять не смогут.
— Сперва поглядеть надо, что там за пост эдакий. Может, нам и на версту к нему не подступиться. Бумагу-то своим отвезти уже дело большое.
— Поглядим. Если не выйдет, то сразу уйдем.
— На том и сойдемся, — махнул Фомич рукой, — только, Даня, ты смотри у меня, сам на рожон не лезь!
Я кивнул, подтверждая, мол понял.
Мы договорились сначала посмотреть. Я убрал депешу в сумку. Если на посту окажется много людей, например, как в Рудниках, то мы точно не полезем. Тогда уж попытаемся поскорее прорваться к нашим и передать бумаги. Вот только где их теперь сыскать? Савелий знал направление, но отряд Дорохова нас ждать не станет.
Я дал пленному воды и ослабил веревку на запястьях. Он зашевелил пальцами. Потом перевязал ему руки спереди, чтобы мог есть сам.
Пока Фомич смотрел за пленным, я расседлал верховых и проверил. Коней сводил к воде по очереди, растянул привязи между деревьями: семерым места требовалось немало.
В переметных сумах нашелся овес. Отсыпали коням, а уж после сами поели толченых сухарей, кипятком заваренных с салом и француза покормить не забыли.
После еды помог Фомичу перезарядить пистоль и проверили все ружья.
К посту двинулись, когда спала жара. Пленного посадили на его коня, руки оставили связанными. На развилке он кивнул в сторону широкой колеи. Фомич остановил нас, не доехав до нее, свернул в лес. Савелий остался с конями и французом. Мы с дядькой отошли, чтобы поглядеть на него с опушки.
Пост оказался возле покинутого двора местных жителей. Жилой дом стоял не далеко от дороги, поодаль темнели сарай и длинный навес. Между ними ходили солдаты, у ворот двое держали ружья в руках. Позади дома виднелись привязанные лошади. Через двор протянули веревки с мокрыми рубахами; значит, расположились здесь надолго, раз даже стираться вздумали.
Я насчитал восемнадцать человек, потом из дома вышли еще трое. Сколько оставалось внутри, пока не понять.
Две длинные повозки с закрытыми кузовами стояли за дальним краем навеса. Солдат с ружьем прошел возле них, остановился у старого забора. Другой держался ближе к воротам. Я поискал глазами пушки: ни лафетов, ни стволов. Значит в этом пленный не соврал.
— Гляди повозки распряжены, — шепнул я.
— Пока да. Видать, про упряжки хранцуз не соврал, может и правда что-то с лошадьми сталось у них.
От дороги подойти было невозможно. Обойти двор в первый раз не успели: за домом показались верховые. Мы спустились с опушки и вернулись к своим. Савелий сидел, вцепившись здоровой рукой в ружье. Пленный молчал, но на шум со стороны поста сразу поднял голову.
— Там они? — спросил егерь.
— Угу, — кивнул Фомич. — Народу там хватает. И повозки стоят, только что в них, покуда не разобрать.
— А если одни лишь ядра? — спросил я.
— Тогда, Даня, нам с тобой там делать нечего. Не съесть же их, и с собой не унести.
Ночевать возле поста не стали. Ушли к ручью, подальше от дороги; пленного привязали к толстой сосне. Дежурили по очереди, за ним тоже пригляд требовался.
К утру двадцатого июня я проснулся с затекшей шеей. Фомич сидел рядом, положив саблю на колени. Пленный лежал боком у дерева и не спал. Услышав, как я шевелюсь, поднял голову.
— Домой, — сказал он. — Я домой хочу.
— Да все мы хотим, — буркнул я, — потерпи козья морда, вот когда ваши кафе в Париже «Бистро» называть станут, тогда и вернешься, станешь нам там с Фомичом и Савелием кофий подавать в белом накрахмаленном переднике.
Француз ничего не понял, а Фомич, слышавший меня только глаза округлил, и о чем-то крепко задумался.
Лягушатнику дал воды и кусок хлеба. Потом мы с Кондратом поменялись, и дядька лег досыпать. До полудня время было: после вчерашней дороги и двух вылазок тело само о том не просто напоминало, а уже вопить начинало, требуя отдыха.
Когда Фомич поспал, я промыл ему рану, сменил повязку. Савелия тоже проверил и велел правой кистью ничего не хватать. До здорового ему было далеко, но выздоровление явно идет, пусть и не очень быстро.
С конями возились по очереди, много у нас их теперь. Они успели вытоптать траву возле привязей, пришлось переводить их на другое место. Фомич проверил оставшийся овес, в том числе снятый с двух новых лошадей, и покачал головой.
— На такой табун этого мало. На одной траве их держать нельзя, да и времени целый день пасти у нас нет. Так что надо корму раздобыть с запасом чтобы!
Пленный просил развязать ему руки. Я дал воды, проверил узлы. До наших вести его было далеко, отпускать возле поста нельзя. Фомич пообещал решить, когда вернемся от дороги. Я не возразил.
Савелий будет сторожить пленного, пока мы снова сходим к посту. Фомич заткнул французу рот свернутым платком, закрепил полосой ткани и проверил узлы на руках и ногах.
— Кричать начнет, не мешкай, — сказал он егерю. — Сам слышал, как близко они вчера ездили, — провел он большим пальцем по горлу, подсказывая что именно имеет в виду.
К дороге вышли после полудня. На посту грузили мешки в телегу. Две закрытые повозки оставались на месте; под навесом работали двое: какой-то мужик чинил колесо кажись, орудуя молотком, а его напарник стоял рядом придерживая.
Никакой артиллерийской колонны мы не дождались. По большаку прошли пешие вражеские солдаты, миновали два верховых. Они свернули на пост ненадолго, один передал какой-то документ, другой долго разговаривал с офицером в расстегнутом мундире. Потом обоим вынесли хлеб, и те уехали. Пушками пока не пахло.
— Похоже, завтра ждут, — шепнул я.
— Если опять чего не переменится, — отозвался Фомич.
Офицер походил, поглядел по сторонам и махнул работникам у колеса. Те отложили инструмент. Вчетвером вместе с присоединившимися солдатами оттеснили телегу с мешками, подведя ее ближе к дому. Между навесом и забором освободилось место; туда откатили обе закрытые повозки. К одной подвели лошадь, примерили постромки, потом опять увели.
— Готовятся, видать, — сказал дядька.
Я смотрел, как солдат пытается закурить возле задней повозки. Старший увидел, схватил его за локоть и отчитал по полной, ругался крепко. Тот вытянулся и засеменил прочь, не пререкаясь.
Позже открыли один кузов. Подошедший офицер что-то сверял с листом, обозник показывал ему груз. Фомич придвинулся ко мне.
— Картузы с порохом, — шепнул он. — Вон, в руках держит.
Я видел вытянутые мешочки, чем-то набитые, но раньше с таим не сталкивался. А дядьке по службе уже довелось видеть. Вторую повозку тоже осмотрели; офицер задержался возле нее, потом сложил бумаги. Крышки опустили, у повозок остался часовой.
Мы обошли двор издали. Позади ограды тянулась заросшая канава, от нее вниз к лесу уходила промоина. Я спустился и тут же увяз сапогом в воду. Фомич подождал, потом махнул к сухому краю. В темноте тут легко и по пояс вляпаться.
С новой позиции повозки были видны снизу. За оградой между колесами ходил часовой.
Пока разглядывал его через жерди, француз остановился и повернулся прямо к нам.
Я опустился ближе к земле и затих, а когда Фомич потянул меня за полу, начал отползать за ним.
— Он нас видел?
— Увидел бы, уже крик поднял. Но в следующий раз может и углядеть, пошли давай отсюда.
Когда выбрались подальше Фомич, увидев, как я усиленно пытаюсь соображать хмыкнул:
— Ну, чего надумал, Данила?
— Взрывать надо, Фомич, боле ничего не остается. Припас здесь, под навесом этим, рванет дай Боже!
— Так-то оно так, да вот токмо от огня и нам достанется, коли замешкаемся, порозу там не мало.
Мы вернулись к своим другим путем по сухой ложбине, прикидывая как будем отступать, если все выгорит.
В лагере было как-то тихо. Савелий не окликнул нас, хотя услышал шаги. Он сидел возле сосны с ружьем на коленях. Француз обмяк в веревках, подбородок лежал на груди. На рубахе темнела кровь.
— Патруль тут прошел, — сказал егерь. — По той стороне ручья. Этот кляп умудрился выплюнуть, да и заорать хотел. Я ему рот зажал, ну и …
Савелий замолчал, показав нож в руке.
Я присел возле француза. Дыхания не было, пульса тоже, я убрал руку от шеи и выпрямился.
— Я ж как велено, — вздохнул егерь.
— Бывает, Савелий… Это война, — пожал плечами Фомич.
Тело оттащили в промоину, прикрыли ветками и землей. Фомич перекрестился, даже молитву прочитал. Решили, что лучше тут не оставаться и уйти по дальше.
Ушли в другой ельник. Сперва занялись конями, потом поели сами. Про француза не вспоминали, правда Савелий как-то поник, может он переживал то, что довелось сделать.
Фомич предложил оставить егеря с лошадьми. Савелий сразу замотал головой.
— Один я тут уже сидел. Не надо больше, с вами пойду, — он говорил, глядя куда-то мимо нас и я присел рядом.
— К посту тебе нельзя, — сказал я. — Мы сейчас из канавы еле вылезли. Завязнешь там в темноте мы и тебя не утащим, и сами уйти не сможем.
— Ружье на опору положу. Ничего со мной не станется, хоть раз да пальну.
— А лошадей на кого оставим? Их у нас вон семь уже!
Егерь помолчал, потом перевел взгляд на Фомича.
— А вы-то сами как, управитесь?
— Потому тебя и просим ждать, — ответил дядька. — Если выгорит, то уходить споро придется.
Савелий провел ладонью по лицу и кивнул, согласившись.
Пистоль из сумки Сеславина заткнул за пояс. Шашка и боевой нож тоже были на своих местах. Одно заряженное ружье оставил Савелию.
Дядька проверил свой пистоль, взял саблю. Я помог ему подтянуть перевязь, чтобы рука поменьше болталась.
Собирались без лишних разговоров.
