Страница 2 из 3
На берегу царило полное оцепенение. Турецкие офицеры и солдаты авангарда просто не понимали, что произошло. Их мозг отказывался верить глазам. Разве могут какие-то безумные урусы подобраться вплотную к стотысячной армии? Откуда стреляли? С лодки?! Но пули ударили в холм, до которого четыре сотни шагов! Для гладкоствольного мушкета это физически невозможно. Турецкая машина на несколько драгоценных минут впала в ступор, парализованная мистическим ужасом перед оружием, разящим на такой дистанции.
А отряд Куравлева — дюжина отчаянных смельчаков — уже врезался носом лодки в противоположный, топкий берег.
Они выскочили в воду по пояс. Лодку, чудо инженерной мысли с ее скрытыми отсеками, пришлось бросить — о чем поручик искренне, до боли в сердце пожалел, вещь была баснословно дорогой. Но жизнь стоила дороже.
Впереди лежал адский забег длиною в версту через вязкую топь и колючий кустарник. Там, в глубокой балке, их ждали заранее оставленные заводные кони. Место для диверсии было выбрано гениально: чтобы турецкая кавалерия смогла начать преследование, ей пришлось бы делать огромный крюк, огибая непролазное озеро.
Тяжело дыша, проваливаясь в грязь, русские диверсанты растворялись в пейзаже. Пружина южной войны, раскрученная Петром, сделала свой первый, смертоносный оборот. Отряд поручика Куравлева уходил в бескрайнюю дикую степь.
***
Петергоф.
18 июля 1726 года
Свежий ветер с Финского залива трепал тяжелые бархатные портьеры дворца Монплезир. Жена императора, пусть и не императрица, Мария Дмитриевна — в девичестве княжна Кантемир — стояла у распахнутого окна, сжимая в тонких пальцах свежую депешу с юга. Как же она ждала каждый день хоть какие новостей из Киева, Азова, Перекопа... Но так мало вестей, или они такие сухие, что этого явно же недостаточно скучающей по своему муже, женщине.
Петр Алексеевич воевал. Ну или решил находится ближе к тому, как он забавно называл “театру военных действий”. Там, в раскаленных степях Причерноморья, сминая османские гарнизоны, ее венценосный супруг ковал новую геополитическую реальность. А здесь, на севере, среди прохладных болот, прорезанных прямыми линиями каналов, Мария ковала вечность.
Она не была похожа на прежних цариц, сидевших в теремах. Образованная, свободно изъясняющаяся на итальянском, греческом и французском, знающая толк в античной философии и современной поэзии, Мария Дмитриевна понимала... нет она помнила четко слова своего мужа:
— Великая Империя нуждается не только в пушках и победах. Ей нужен блеск, способный ослепить Европу. Но блеск такой, чтобы денег доставало на него. Первое – плата армии и хлеб, а вот зрелища, потом.
При этом государь выделил сразу два миллиона рублей на строительство. И этих денег должно было хватить и на тот сюрприз, который Мария готовила своему любимому мужчине, волей случая еще являющимся императором России.
Сегодня в ее кабинете в Петергофе были собраны те, кому предстояло превратить этот блеск в камень, воду и зелень. Она собрала людей и тех, кто уже был в России. И поездка в Европу просвещенной, красивой и умеющей себя поставить, Кантемир, не прошла зря.
Мастера были собраны, пожелания и даже чертежи мужа преступно выкрадены... Хотя можно ли было это считать кражей, если они и находились у нее, так сказать “на согласовании у министра Просвещения”, которым и являлась по сей день Мария.
Двери распахнулись, и камер-юнкер доложил о прибытии приглашенных. В кабинет вошли люди, чьи имена уже гремели по всей Европе, и те, кому только предстояло войти в историю. Она чувствовала в этих людях такую энергию культуры, что упивалась самим фактом – она смогла собрать команду исполнителей и творцов, которой не может быть даже при строительстве Версаля.
Первым, тяжело опираясь на трость, вошел Доменико Трезини — постаревший, но все еще цепкий главный зодчий Петербурга. За ним почтительно следовал Михаил Земцов, первый гениальный русский архитектор новой волны, чьи смелые проекты уже начали затмевать работы учителей.
Но главными гостями были иностранцы, которых Мария Дмитриевна выписала за баснословные деньги, воспользовавшись своими европейскими связями.
Бальтазар Нейман — восходящая звезда германского барокко, вырванный ею из Вюрцбурга. И Чарльз Бриджмен — неразговорчивый англичанин, чье имя передавали из уст в уста при дворах Лондона как творца новой, неслыханной садовой моды. Были и другие творцы. И у каждого будет свой фронт работы, чтобы было быстрее, множество независимых строек.
— Господа, — Мария Дмитриевна грациозно опустилась в кресло, указав приглашенным на расставленные стулья. — Я не стану отнимать у вас много времени. Мой супруг, Император, сейчас занят тем, что расширяет границы России на юг. Наш долг — сделать так, чтобы по возвращении он увидел Петергоф, достойную его побед. Ну и достойную тех денег, что вы получите за работу.
Она развернула на столе огромный, пахнущий свежей тушью план Петергофа.
— Господин Трезини, господин Земцов. Петергоф прекрасен. Мой супруг заложил здесь основу, равную Версалю. Но Версаль — это прошлое, а мы строим будущее. Верхние палаты кажутся мне слишком скромными. Это жилище состоятельного голландского шкипера, но не Императора Всероссийского!
Земцов почтительно склонил голову:
— Ваше Величество, мы с господином Трезини уже набросали эскизы надстройки галерей…
— Этого мало, Михаил Григорьевич, — мягко, но непреклонно перебила его Императрица. Она перевела взгляд на немца. — Герр Нейман. Я видела ваши чертежи Вюрцбургской резиденции. Мне нужен этот размах. Мне нужна парадная лестница, которая заставит послов задыхаться от восторга еще до того, как они войдут в тронный зал. Я хочу, чтобы фасад Большого дворца в Петергофе был расширен, чтобы он обнял собой весь каскад. Земцов будет работать с вами в паре — он понимает русский дух и здешний климат, а вы дадите масштаб.
Нейман, чьи глаза загорелись от предвкушения неограниченного бюджета, низко поклонился:
— Ваше Императорское Величество, я создам для вас симфонию в камне. Лестница будет казаться парящей в облаках.
— Прекрасно. А водоводы пусть перепроверит Харман ван Болес. Я хочу больше золота в каскадах и новые фонтаны-шутихи в Нижнем парке. Государь их обожает. Но это — лишь половина дела. Нужно найти дополнительные источники воды в Ораниенбауме. И создать больше озер для фонтаном. Эта задача лежит на вас, господин ван Болес.
— Я уже ознакомился с чертежами. Мне есть что предложить, ваше императорское высочество, – сказал архитектор-инженер.
— Вот так, господа, и нужно работать, на опережение, – похвалила мастера Кантемир.
Потом Мария Дмитриевна отодвинула план Петергофа и положила на стол другой, совсем скромный чертеж. На нем была изображена Сарская мыза — небольшая загородная усадьба, подаренная ей мужем, которую теперь всё чаще называли Царским Селом.
Сразу и все... задача по строительству была такой неподъемной, что Мария бросала, казалось, вызов всем: и себе в первую очередь. Разве же она хуже, чем эта портомоя Катька, Марта Скавронская? А ведь именно Катька дарила целые архитектурные ансамбли Петру и ему это очень нравилось.
“Я – потомок византийских императоров, должна справиться куда как лучше! Обязана!” – часто говорила она мысленно сама с собой.
— А вот здесь, господа, мы забудем про строгость, — в голосе Императрицы зазвучала мечтательность. — Царское Село станет моей личной резиденцией. Там не будет моря, как здесь. И поэтому мы должны создать там иной мир. И отходим от французских парков, ну лишь только у самих окон дворца. Все остальное – это ландшафтные парки, как в Англии.
Англичанин Чарльз Бриджмен усмехнулся. Ему было приятно, что есть в Европе еще те понятливые люди, которые видят красоту и практичность в ландшафтных парках, а не ругают их, мол, это безвкусица и вовсе лес, а не парк.
Усмешка архитектора не прошла незамеченной. Мария Дмитриевна повернулась к англичанину, который до этого момента молча рассматривал гобелены.
— Мистер Бриджмен. Во всей Европе сейчас копируют покойного Ленотра: стригут деревья под линейку, чертят прямые углы, загоняют природу в корсет. Меня это утомляет. Я читала о ваших работах в Стоу. Вы делаете нечто иное. Но у меня будет изменение и к вашему стилю. России все же нужен некоторый размах. Обсудим позже подробности.
Бриджмен слегка откашлялся. Его русский был плох, но искусство перевода при дворе работало безупречно. Молодой парень, из адъюнктов Академии Наук знал английский, как родной.
— Ваше Величество, мы в Англии считаем, что природа сама по себе совершенна. Ее не нужно пытать ножницами. Ее нужно лишь направлять. Я убираю видимые заборы, создаю рвы «ах-ах», чтобы взгляд скользил до горизонта. Я пускаю дорожки так, как течет вода.
— Именно! — Мария Дмитриевна хлопнула в ладоши. — В Царском Селе я хочу видеть именно это. Пейзажный парк. Пусть там будут луга, извилистые пруды, острова с античными руинами — Земцов, запишите, руины мы построим специально. Деревья должны дышать. Когда я буду гулять там, я хочу чувствовать себя не на параде, а в Аркадии.
Бриджмен с достоинством кивнул:
— Это потребует колоссальных земляных работ, Ваше Величество. Придется менять русла ручьев и насыпать холмы.
— В вашем распоряжении будут два инженерных полка, — не моргнув глазом ответила Императрица. — А дворец в Царском Селе… Он должен быть легким. Воздушным. Я хочу много света, огромные окна и лазурные фасады. Земцов, это поручаю вам. Сделайте так, чтобы камень казался кружевом.
Старый Трезини, слушавший всё это, тихо вздохнул. Он понимал: его строгая, прагматичная петровская эпоха уходит. Наступает время роскоши, изящества и грандиозного размаха, который диктует эта удивительная женщина с кровью византийских императоров.
— Сроки, Ваше Величество? — деловито спросил Земцов, доставая угольный карандаш.
— Государь вернется с победой с турецкого фронта не позднее чем через два года, — голос Марии зазвенел сталью, не терпящей возражений. — К этому моменту фасады Петергофа должны стоять в лесах на завершающей стадии, а в Царском Селе должны быть вырыты озера и посажены липовые аллеи. Деньги на это есть. Золото из османской казны, которое сейчас добывают наши полки, должно превратиться в красоту, которая переживет нас всех.
Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Зодчие один за другим покидали кабинет, переговариваясь вполголоса, уже охваченные лихорадкой созидания.
Мария Дмитриевна Кантемир снова подошла к окну. Залив серебрился под холодным солнцем. Где-то там, далеко на юге, Петр рубил окно в Южную Европу через проливы Босфор и Дарданеллы. А она здесь, на севере, превращала его империю в блистательный алмаз, граней которого еще не видела ни одна держава мира.
— И вся моя любовь должна будет воплотиться в камне. Постарайтесь, господа! – сказала Мария.
От автора:
Четыре разных взгляда на Великую Отечественную. Четыре истории о людях, которые оказались в 1941-м и не стали смотреть на катастрофу со стороны. Они вмешиваются, рискуют, ломают чужие планы и вытаскивают своих https://author.today/post/882780
Киев
21 июня 1726 года
Надир-кули-бек смотрел на меня с вызовом. Молодой, худой как степной волк, явно амбициозный и отчаянно желающий во что бы то ни стало выполнить свою миссию, он всем своим видом показывал, что непримирим и не станет вдруг, по мановению руки, клясться мне в верности.
Однако, мой Гнев молчал. Я лишь улыбался этой наглости перса. Он не знает, кем может стать. Я-то уже догадался. Странный выбор для переговоров со мной.
Посредством долгих расспросов моих лазутчиков в Дербенте и сопоставления предоставленных фактов и информации я всё же выяснил, кто именно передо мной стоит. Имя этого человека сейчас звучало не так громко, как зазвучало бы через десяток или несколько лет. Никто иной, как сам потенциальный великий Надир-шах — человек, которого в той, неслучившейся истории будут называть «Наполеоном Востока», — находился сейчас в моей власти.
И то, что его, молодого, норовистого, который даже своему шаху спину не гнет, прислали ко мне, то рассорить хотят. Что, Тахмасп (как зовут нынешнего правителя Персии) посчитал, что раз война Османской империей и Россией уже началась, то у него открывается окно возможностей? Нет... он ошибся, причем сильно.
Надир смотрел на меня и не понимал. По всему же видно, что я должен вспылить. Но только улыбка...
На самом деле, я окончательно так и не понял, как же к нему относиться. С одной стороны, этот юноша с горящими, фанатичными глазами и, судя по всему, с выраженным талантом полководца мне импонировал. Но с другой — а насколько мне нужна сильная Персия? Или, как они сами себя называют, Великий Иран, от величия которого на данный момент, казалось, не осталось и следа?
Афганцы взяли их Исфахан, турки кромсают на части их земли на западе, а законный шах Тахмасп II бегает по горам Мазендерана и прячется, словно покоцаный шакал.
Я решить не принимать мусульманина в Лавре. И дело даже не в том, что такой поступок посчитался своего рода кощунством и лишним поводом для ссоры с киевским духовенством. Дело в том, что и Киев уже стал несколько иным. Я нашел изъятое у одного сбежавшего польского магната роскошное каменное здание на Подоле, где получилось временно расположиться. Именно здесь я и повелел заложить мой новый дворец по собственным чертежам. Если я решил выбрать этот город Южной столицей своей Империи, а именно плацдармом для броска на Балканы и Босфор, то значит, так тому и быть. Здесь должна находиться соответствующая замыслу резиденция.
— Мой повелитель, законный шах Тахмасп прислал меня к тебе для того, чтобы мы договорились о том, как вместе бить турок, но время не терпит, решать нужно быстро. И твоего слово жду, — спокойно, но с жестким металлом в голосе, казалось бы, не свойственным для его возраста, проговорил Надир-кули. На его поясе изредка мерцала рукоять богато украшенного шамшира.
Я сидел в кресле, расположенном так, что казалось, что оно само по себе высокое, но визуальный секрет был в том, что оно было поставлено на небольшой деревянный постамент, укрытый персидскими же коврами, чтобы значительно выделяться и быть выше своего гостя. Хотя и без этих "премудростей" я превосходил его ростом, что давало дополнительный эффект высоты. Разве что в плечах он был шире, но такова уж конституция моего тела.
— Договориться, срочно? — я позволил себе холодную, даже снисходительную усмешку и чуть подался вперед. — Договариваются, Надир-кули, равные с равными. А что есть на сегодняшний день твой повелитель? И что за тон? Ты же умный, кто есть Тахмасп и я должен понимать. И что Хива нависает над вами, как и вся Средняя Азия по шелковому пути моя. Великий Иран обречен.
Скулы перса заметно дернулись. Он попытался что-то сказать, но я властно поднял верх руку, останавливая его.
— Повелитель Севера, Белый Царь, все верно ты говоришь. И вижу я, да и знаю... все озеро Каспия твои, победы твои... турки недодавили нас только потому, что начали готовится к войне с вами. Но мой шах...
— Твой шах потерял столицу. Афганцы племени гильзаев режут ваших людей в Исфахане. Высокая Порта уже захватила Хамадан, Эривань и Тебриз. Турки вот-вот перейдут Аракс. У твоего повелителя не имеется ни казны, ни нормальной артиллерии, ни единой армии. Одна вторая племен кизилбашей презирает его. А я, — я указал пальцем в грудь, — держу флот на Каспии, мои гарнизоны стоят в Баку и Дербенте. У меня есть двести тысяч регулярного войска, вооруженного кремневыми фузеями с багинетами, а не фитильными аркебузами эпохи царя Гороха. Зачем мне договариваться с живым трупом?
— Потому, что если османы поглотят Иран, они станут вдвое сильнее, Ак-Падишах, — не отводя взгляда, парировал Надир. — Османские паши соберут с наших земель налоги, возьмут наших коней и ударят по твоим границам. Тебе нужен щит на юге. Мой шах предлагает тебе этот щит.
«А он умен», — подумал я. Не просто степной рубака. Он видит геополитическую доску.
Но мое преимущество в послезнании и в том, что что я уже создал сеть осведомителей, систему добычи информации, позволяет быть уверенным в принятии решений. Нынешний шах проиграл уже свою войну. У персов и нет армии, по сути.
А оставлять все, как есть и чтобы мой нынешний собеседник смог перевернуть все с ног на голову и возвеличил, пусть и на время, Персию, нельзя. И Надир либо мне служить будет, либо умрет. Такого соперника мне не нужно. Мне персидские земли нужны, налаженный через Иран путь в Индию.
— Щит, который крошится от первого удара, мне не нужен, — я медленно встал с кресла и спустился с постамента. Мои тяжелые шаги гулко раздались в тишине залы. Я подошел к большому дубовому столу, где была расстелена подробная карта Кавказа и Персии, составленная моими инженерами. — Подойди сюда.
Надир, чуть поколебавшись, подошел к столу.
— Смотри, — я ткнул пальцем в карту. — Вот граница, о которой мы договаривались с султаном в Константинополе два года назад. По ней Порта забирает весь западный Иран, а я — все побережье Каспия: Гилян, Мазендеран, Астрабад. Я могу просто забрать свое и позволить туркам добить твоего шаха. Для России это выгодно. Торговые пути на Индию будут моими.
Я увидел, как побелели костяшки его пальцев, опирающихся на край стола.
— Но, — я сделал паузу, чеканя каждое слово, — я не стану этого делать. Потому что я не верю туркам, а война с Османами — дело уже решенное. Мои войска через месяц начнут движение к Пруту и в Крым. И здесь, Надир, возникает главный вопрос. Мне нужен полководец на Востоке. Не капризный мальчишка голубых кровей, трусливо прячущийся в горах, а свирепый волк. Полководец, который объединит персов, туркменов, афшаров, а я дам ему в поддержку своих казаков и калмыцкую конницу.
Надир нахмурился, не до конца понимая, к чему я веду.
— Ты из племени афшаров, Надир-кули, — вдруг понизив голос, произнес я. — Ты не королевских кровей. Я знаю твою историю. Ты пас овец, шил тулупы, потом собрал отряд, промышлял разбоем в Хорасане. Ты поднялся со дна благодаря своему клинку и уму. Твои люди идут за тобой не потому, что ты сын шаха, а потому что ты приносишь им победу и добычу.
Перс напрягся, как натянутая тетива. То, что русский царь знал такие подробности его прошлой, не самой благородной жизни, выбило его из колеи.
— Тахмасп использует тебя, чтобы вернуть трон, — продолжил я, сверля его взглядом. — А когда ты разобьешь турок и афганцев, он прикажет отрубить тебе голову. Потому что такие герои, как ты, слишком опасны для слабых монархов. Я знаю это, Надир. И ты это знаешь.
— Чего ты хочешь, государь? — хрипло спросил он, отбросив дипломатические кружева.
— Я хочу, чтобы Персия приняла протекторат Российской Империи, — я произнес это абсолютно будничным тоном, словно предлагал выпить вина. — Вы признаете вассалитет. Внешняя политика Тебриза и Исфахана будет согласовываться со мной. Я назначаю тебя, Надир, верховным главнокомандующим всеми силами Ирана и всего степного воинства. Ты станешь сардаром.
— Иран никогда не преклонял колени перед севером! — вспыхнул он, его рука рефлекторно дернулась к сабле. Гвардейцы у дверей тут же скрестили алебарды, но я жестом приказал им стоять смирно.
— Иран сейчас стоит на коленях перед всеми подряд! — рявкнул я, нависнув над ним. — Вы в грязи, Надир! Вы потеряли страну! Твой выбор прост: либо ты возвращаешься к своему слабовольному шаху, и через год турки сажают вас обоих на кол, либо ты принимаешь мою руку.
Я немного остыл, сменив гнев на ледяной прагматизм.
— Слушай меня внимательно. В обмен на признание вассалитета, я даю тебе деньги, немного, но и войска, чтобы ты сразу стал сильным. Много золота получишь. Я даю тебе двадцать тысяч новейших кремневых ружей с Тульских заводов — твои пехотинцы-тофенгчи больше не будут возиться с тлеющими фитилями под дождем. Я передаю тебе сто полевых легких пушек — трехфунтовок, которые можно тащить по горным перевалам. Мои артиллеристы обучат твоих людей стрелять картечью так, что янычары будут бежать от вас, как овцы. Более того, я передаю под твое начало тридцать тысяч яицких и донских казаков и тьму калмыков. Ты соберешь такую армию, которой Восток не видел со времен Тамерлана.
Надир тяжело дышал. Я видел, как в его темных глазах разгорается пламя. Страсть великого завоевателя, которому только что предложили ключи от мирового господства, боролась в нем с уязвленной национальной гордостью.
— Шах Тахмасп никогда не согласится на вассалитет, — медленно, прощупывая почву, произнес он.
— А Тахмаспа мы об этом спрашивать не будем, — я усмехнулся одними губами. — Ты заставишь его подписать договор. Если он заартачится... что ж, шахи тоже смертны. И кто знает, возможно, Ирану нужен новый шах? Тот, кто прольет кровь за свою землю, а не тот, кто унаследовал ее по праву рождения.
Я сделал шаг назад, давая ему пространство.
— Ты станешь моим мечом на Востоке, Надир. Мы зажжем турецкие тылы от Карса до Багдада. Ты вышвырнешь османов за Евфрат, пока мои армии будут ломать им хребет на Дунае. Персия сохранит свои законы, свою веру и свои внутренние устои. От вас мне нужен лишь союзный долг, торговые привилегии и открытые дороги в Индию.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было лишь, как за окном стучат топоры — строился новый имперский Киев. Надир-кули смотрел на карту, затем на меня. В его уме сейчас сталкивались империи, рушились старые династии и рождались новые. Он видел пушки, которые я ему обещал, и казачью лаву, которая сметет османские порядки.
Он вдруг отступил на шаг. Положил правую руку на сердце и склонил голову в глубоком, медленном поклоне. Это не был поклон раба. Это был поклон младшего партнера, воина, признавшего превосходство старшего в силе и разуме.
— Твои слова тяжелы, как свинец, Ак-Падишах. Но в них есть правда. Если ты дашь мне пушки и казаков, я залью землю османской кровью. Договор будет подписан. Тахмасп приложит к нему свою печать. А если его рука дрогнет... — Надир поднял голову, и в его глазах я увидел того самого хищника, который через десятилетие потрясет Азию. — ...я буду держать эту руку сам.
— Вот и славно, сардар, — я улыбнулся и протянул ему руку. — Готовь людей. Великая война начинается. Мы обсудим подробности позже.
***
Невьянский завод.
Июнь 1726 год.
Невьянск не спал никогда. Он и раньше был, словно вечно работающий механизм, а теперь так и подавно, когда постоянно требуют... требуют... новаторства с царевых мастерских привозят, станки и... снова требуют. Так что этот механизм из человеческих организмов, станков, печей и металла, льющегося из них только увеличивался. Заводы в Невьянске увеличивались и сами по себе и в числе.
Город ночью выглядел как преддверие преисподней, вырвавшееся на поверхность Уральских гор. Днем, как тлеющий муравейник: дым коромыслом, жарко, но не пожар, и люди, как те муравьи, шастают по заранее выученным маршрутам.
Все работают... Причем на двух заводах стали внедрять новые правила работы со строгими трудовым временем, отдыхом, контролем. Появились инспекторы труда, которые следят за рациональным расходом времени и человеко-часов. Много чего изменяется. Вот, приезжал даже и Ганнибал, инспектировал заводы, сравнивал производительность. Чего-то там себе понаписывал, и уехал. Все куда-то спешат, словно бы вот-вот конец света.
Вот и глава клана Демидовых не всегда находил время, что спокойно постоять, посмотреть... да хоть бы куда-нибудь, но в безмятежном состоянии.
Акинфий Никитич Демидов стоял на верхнем ярусе своей знаменитой наклонной башни и тяжело смотрел вниз. Отсюда, с высоты, его железная империя представала во всем своем пугающем величии. В черном небе распускались огненные цветы — это «дышали» три огромные домны, выбрасывая снопы искр. Земля под ногами чуть заметно дрожала. Этот ритм, похожий на биение гигантского стального сердца, задавали новые вододействующие прокатные станы.
Акинфий усмехнулся в бороду. Это в Петербурге лучше бритым ходить. Тут-то, у себя в вотчине, зачем? Трать еще время на всяких брадобреев.
Время – ресурс такой, что его вечно не хватает. В эпоху-то производственных преобразований и новшеств. А то, что он сделал за последние три года, не снилось ни англичанам, ни шведам.
Там, у плотины, где раньше пупок рвали бурлаки да скрипели допотопные водяные колеса, теперь высилось кирпичное здание, из трубы которого валил густой белый пар. «Огненная машина», как называли ее мастеровые.
Чертежи английского механика Ньюкомена, выкраденные государевыми шпионами в Лондоне, попали к Акинфию по личному приказу Петра. Говаривали, что сам император сии чертежи изготовил, но явно же наговаривают. Ну не может Петр Алексеевич во всем быть молодцом. Или может?
Царь велел в своем письме: «Сделай, чтоб работало».
И Демидов сделал. Его крепостные левши, матерясь и обвариваясь кипятком, отлили исполинский чугунный цилиндр. Теперь паровая машина, этот плюющийся кипятком железный дьявол, качала воду из самых глубоких шахт. Это позволило рудознатцам Акинфия уйти на такие горизонты, где медь и железо шли сплошным, чистым пластом. Тут же выработка увеличилась чуть ли не вдвое, пришлось еще две печи закладывать.
А чуть правее, в длинных цехах, визжали новые горизонтально-сверлильные станки. Раньше пушки отливали пустотелыми, на стержне, отчего те часто рвались при стрельбе. Теперь же Демидов лил сплошные чугунные болванки, а водяной привод медленно, с чудовищным скрежетом, вгонял стальное сверло прямо в сердцевину металла. Пушки выходили гладкие внутри, как зеркало. Такие били точнее и не разрывались.
— И кабы никаких украшательств. Пушку облегчать нужно, а все эти красоты не для войны, – помнил заветы Петра Демидов, им и следовал.
Акинфий Никитич был королем этого железного мира. Но королем с петлей на шее. И после того, как он уже второй раз за последний год побывал в Петербурге, казалось, что узел на петле стал еще более прочнее.
Тяжелые шаги по чугунным ступеням башни вырвали его из раздумий. Акинфий не обернулся. Он знал, кто к нему поднимается. Запах дорогого голландского табака и пудры смешался с привычной гарью Невьянска.
“И на кой ляд тебе здесь эти пудры?” – думал Демидов.
— Не спится, Акинфий Никитич? — раздался за спиной сухой, скрипучий голос Василия Татищева.
Капитан артиллерии, доверенное лицо царя, начальник Уральских горных заводов. Человек, которого Демидов ненавидел всей душой, до кровавой пелены перед глазами.
Специально ли император стравливает этих двух людей, или по недопониманию местных, уральских, реалий. Но факт – они враги. Но такие, “холодные”, чуть больше, чем конкуренты. Может даже и стали друг другу откровенные пакости чинить, но страх перед императором и то, как Петр Алексеевич следит за промышленностью, требует работать в команде.
— Мой завод, Василий Никитич, не спит. И мне не велит, — глухо ответил Демидов, поворачиваясь. – Ты-то чего? Вновь отправишься на серебряные рудники считать?
— Да уже посчитал...
— Нашел недоимки? – усмехнулся Демидов.
Василий Татищев промолчал. Нет, не нашел он недостач. Мало того, а ведь по бумагам выходит даже на почти два пуда серебра меньше, чем на складе. И нет, не Демидовском сладе, а Промышленной комиссии, той организации, которая занимается приемкой. Выходит, что воруют, но не у Демидова, а в конторе, которая, так уж выходит, подчиняется на месте Татищеву.
И Демидов об этом знал. Он же специально проделал целую операцию под стать тому, как могла бы сработать Тайная канцелярия. Подставил... А чтобы меньше свой нос совали. Но, ничего, скоро ответная инспекция от Демидова будет. Он с проверкой на завод Татищева заявится. Ох уж там напроверяет...
Татищев стоял в щегольском зеленом мундире, застегнутом на все пуговицы, несмотря на духоту. Его лицо, узкое, породистое, выражало лишь холодный государственный расчет. Он был не похож на взяточников-воевод. Татищева нельзя было купить ни золотом, ни борзыми щенками. Он служил Системе. Он служил Петру. И в этом имел свою выгоду.
— Завод работает исправно, это я видел, — Татищев подошел к парапету, брезгливо смахнув сажу в перчатки. — Новые сверлильные станы — чудо как хороши. Государь будет доволен. Война с турком уже на пороге, али уже началась. В этом захолустье и новости не прознать. Но ясно, как день Божий, что артиллерия нужна и много. Но я приехал не хвалить тебя за чугун, Акинфий.
Демидов нахмурился. Его медвежья фигура нависла над сухощавым чиновником, но Татищев даже не моргнул.
— Я приехал за серебром, — тихо, но так, что слова прозвучали громче грохота молотов, сказал капитан.
Акинфий стиснул зубы так, что желваки вздулись под бородой. Серебро. Алтай. Колывано-Воскресенские рудники. Его тайная гордость и его проклятие. То, о чем как-то узнал император. И то, за что
— Я отдал в казну свою долю, — прорычал Демидов. — Тридцать пудов чистого серебра ушло в Петербург с последним обозом. Все по закону.
— Закон здесь — это слово императора, — отрезал Татищев.
— Ты, Василий Никитич, не позабыл, что это твой человек вороватым оказался? – усмехнулся Демидов.
Татищев так скрежетал зубами в своей злобе. Триумфальной проверки Демидова не случилось. Сам попался. Но сдаваться он не хотел, не того склада характера.
— А император знает, что руды на Алтае богаче, чем ты показываешь в ведомостях. У меня есть донесения от маркшейдеров. Твои люди скрывают истинную добычу. Ты плавишь серебро в тайных печах, Акинфий. Ты чеканишь свою монету?
— Брехня! — Демидов шагнул вперед, его огромный кулак сжался. – О том государю отписался. Пришлют когда иноземцев для выработки шахт, сразу начнем добывать. И не тебе о том судить. Сунул нос в то, что еще не енто... не это...
— Не инвентаризировано? – усмехнулся Татищев, подсказывая новое мудреное слово.
Демидов терял терпение. И такие вот усмешки он тут, в своем городе, никому не прощал. Одно движение, и этот напудренный столичный пес полетит вниз, на острые камни двора. И никто ничего не докажет. Сорвался в темноте. Бывает.
Татищев словно прочитал его мысли. Он усмехнулся, глядя прямо в налитые кровью глаза заводчика.
— Можешь меня убить. Но завтра сюда придут драгуны. Петр Алексеевич жив, здоров и весьма гневлив. Он готовится ударить по османам, а на Юге каждая пуля и каждый сухарь стоят серебра. Твоего серебра, Демидов. Государство дало тебе эти горы. Государство дало тебе крепостных. А сколько у тебя за последние только полгода прибыло иноземцев? Семь тысяч! А сколько шведов еще ожидается после победы над ними? Не мнее пятнадцати тысяч! И государство возьмет свое.
Акинфий тяжело задышал.
— Государство дало? — прошипел он, брызгая слюной. — Да мы с батюшкой покойным эти горы голыми руками рыли! Когда вы в столицах ассамблеи плясали, мы тут с башкирами насмерть резались! Я эти заводы из собственной крови и пота поднял! Я паровую машину построил, я пушки лью такие, что Европа завидует! И я же должен отдавать всё до копейки на ваши войны?!
— Гордыня тебя обуяла, Акинфий Никитич. И не на наши войны. На государевы, — ледяным тоном поправил Татищев. — Ты путаешь свой карман с государственным. Твои машины — прекрасны. Твой ум — бесценен. Но ты — тягловый конь Империи, Акинфий Никитич. И не тебе решать, сколько возов тянуть.
Демидов отвернулся к парапету. Внизу, в адском пламени домен, плавилась руда. Он чувствовал себя точно так же. Расплавленным, зажатым в тиски, из которого выдавливают всё без остатка.
Альтернативы не было. Пока жив тот гигант с дергающейся щекой, что сидит в Петербурге (а теперь всё чаще в Киеве), никто на Руси не смеет сказать «мое». Есть только «государево».
Да и не против был такого порядка Демидов, тем более, что полезные новшества льются словно бы из рога изобилия. Не всегда и не совсем Акинфий был согласен, но вот эта паровая машина... Чудо. И железная дорога, вернее деревянные рельсы, покрытые медью, очень сильно облегчают работу. Скоро между двумя заводами проложат и будет ходить конка. Столько всего...
— Ты пойми, Акинфий Никитич, сие, дабы серебра больше ушло, нужно и тебе и мне. У меня есть цифирь, у тебя есть серебро, кое по царевому уговору ты себе оставляешь. Я бумаги по чину подпишем.
— Сколько нужно? — глухо, не оборачиваясь, спросил Демидов.
— Пятьдесят пудов серебра к первому числу. И удвоить выпуск двенадцатифунтовых пушек, — спокойно ответил Татищев. — Государь собирает армию на Юге. Говорят, персидский хан прислал клятву верности. Восток закипает. Нам нужен металл. Много металла.
Татищев развернулся и направился к лестнице. У самых ступеней он остановился.
— К слову, Акинфий Никитич... Мои люди нашли в тайге странную печь. Далековато от твоих основных заводов. Очень похожа на ту, где плавят драгоценный металл, а не медь. Я приказал ее сровнять с землей. Надеюсь, ты не в обиде? А коли бы она еще и пользованная была, то не взыщи. Заброшена. Это ты правильно сделал, что испужался. Но более... не нужно.
Демидов промолчал, до хруста в суставах вцепившись в чугунные перила.
Когда шаги Татищева стихли, Акинфий поднял глаза на кровавое зарево над своими заводами. Империя пожирала его труд, пережевывая его серебро в ядра и штыки. Но он был Демидовым.
«Я дам вам пушки. Я дам вам серебро, — мрачно подумал он, глядя на дымящую паровую машину. — Но я уйду еще глубже. На Алтай. Туда, куда не дотянется длинная рука Татищева. И там я построю такое, от чего содрогнется сам дьявол».
От автора:
Участники клуба реконструкции "Витязь" перенеслись в прошлое, в май 1941 года.https://author.today/work/619118
Очаков
23 июня 1726 год
Город кипел. Пусть войска не вошли по большей части в Очаков, но все вокруг было заполнено воинами. При этом авангард уже достиг Перекопа и там начались работы по обустройству лагеря, как и оборонительных линий. Взять эту твердыню, которую русские усовершенствовали было невозможно.
И визирю пришлось применить всю свою власть, несмотря на ранение, все же он добился отмены штурма.
— Взять одним приступом Перекоп – это лишиться армии. Русские этого и ждут, наших безумных штурмов. Нужно все делать по уму, – говорил из последних сил, требовавшихся чтобы оставаться на ногах, визирь.
— Твое решение, – отмахнулся султан. – Но так войны не выигрывают.
Султану Ахмеду было неприятен этот разговор. Впрочем, и визирь Невшехирли Дамат Ибрагим-паша, тоже не получал удовольствия.
— Великий Повелитель... Мы проиграли эту войну. Нам нужно уйти за Дунай и крепко стать там, — Великий визирь говорил глухо, тяжело опираясь здоровой рукой о край инкрустированного столика.
Его левая рука висела на перевязи, и сквозь дорогие шелка бинта проступало темное, влажное пятно. Расстроен он был, впрочем, явно не из-за ноющей раны. Нужно вести войну умно, от обороны. Это уже понятно. И та тактика выжженной земли, которую русским почти удалось осуществить, не позволяет находится тут, вдали от линий снабжения, многочисленным войскам султана.
— Проиграли? Ты в себе ли? Вместо того чтобы сдаваться, как подлый трус, лучше бы взял себя в руки и начал действовать! — нервно отмахнулся Ахмед III. Султан то и дело поглядывал на расшитый золотом полог у входа в свой великолепнейший двухэтажный походный шатер, раскинутый посреди сухой таврической степи.
Он ждал. Ждал, когда появятся слуги и, склонившись до самой земли, доложат, что всё готово к отъезду Падишаха Османской империи обратно домой, за спасительные стены Константинополя. Предлогом для скорого бегства — даже для самого себя, чтобы хоть немного примириться с уязвленной гордостью, — служило то, что присутствие правителя требовалось не только здесь, у наскоро укрепленного Крымского Перекопа. В империи полыхали места и пожарче.
И речь шла отнюдь не о природном зное. Нынешнее лето выдалось на редкость прохладным, совсем не похожим на то привычное пекло, в котором османская армия чувствовала себя как рыба в воде. Словно сам Аллах отвернулся от правоверных и благоволил неверным, укрывая урусов от удушливой жары, посылая им спасительные дожди, туманы и прохладу.
Горячо было от нарастающего бунта в балканских вилайетах. Христиане взяли в руки оружие, называя это освободительной войной. И хотя пока резня не стала повсеместной, в ставку стекались такие кровавые сводки, что впору было реально задуматься о сворачивании кампании в Крыму. Нужно было высвободить костяк армии и срочно направить янычарские орты на усиление гарнизонов от Румелии до Мореи.
Но султан всё еще цеплялся за объявленный джихад. Эта священная мобилизация — прежде всего духовная, за которой неминуемо должна была последовать мобилизация людей и припасов, — давала призрачную надежду как минимум не проиграть эту войну. Тем более что удалось быстро, дипломатическим изворотом, заключить мир с одним из претендентов на персидский престол. Сейчас турецкие корпуса помогали наводить порядок в растерзанной Персии, чтобы впоследствии тянуть из нее все соки, зерно и тягловый скот для войны с Россией.
— Мы ведь еще даже не вступили в большую войну, еще не случилось ни одного генерального сражения, чтобы ты так паниковал! Я не узнаю тебя, мой старый верный друг, — султан раздраженно развел руками, блеснув тяжелыми перстнями. — И разве те сто пятьдесят новейших пушек, которые тайно переслали нам французы, не помогут тебе в бою? Разве те сорок тысяч отличных карабинов из их арсеналов не помогут тебе скосить ряды русских?
Визирь молчал, глядя на устилающие землю ковры. Действительно, на бумаге всё выглядело так, будто турецкая армия уж точно не слабее русской. Собрав колоссальные ресурсы, турки нарастили такую численность войск, какой, возможно, не собирали со времен осады Вены. Сейчас к Перекопу подходила необозримая орда почти в сто пятьдесят тысяч человек.
Но визирь Дамат Ибрагим-паша знал им цену. Значительную часть этого войска составляли разрозненные племенные отряды из глубокой Азии — курды, арабы, ополченцы из анатолийских деревень. Порой они даже не понимали, чего от них хотят офицеры, так как вовсе не владели турецким языком, признавая лишь своих шейхов.
Были по истине готовые и мотивированные подразделения. Тех же янычар никак нельзя списывать со счетов. Воины всю жизнь учатся воевать и умирать. Даже если и наука их устарела, это не зеленый рекрут-первогодка. Полки по европейскому образцу имелись. Артиллерия была... с гениальными артиллеристами. Так что не все потеряно, не все.
А для султана, смотрящего на мир из шатра, слышащего обстановку из льстивых речей сановников, армия оставалось слепой, сокрушительной силой. А подробности... они Ахмеду нужны при разговоре о тюльпанах, о новых фонтанах и строительстве разных украшательств в Константинополе.
Пора уходить. Причем, султану придется плыть, что подается, как нормой, но вот все иначе... Страх перед бескрайними степными просторами был у Ахмеда и не спроста.
Уже сейчас в выжженной солнцем степи разворачивалась война бескомпромиссная и страшная. Пока основные регулярные армии тяжелыми, неповоротливыми громадами стояли друг напротив друга у перешейка, готовясь вступить в генеральную схватку, передовые отряды рвали друг друга на части. Легкая османская кавалерия и татарские всадники встретились там с башкирами и калмыцкими тайшами, пришедшими под знаменами белого царя. Они резали друг друга в высокой ковыли с таким жутким ожесточением, что казалось, в пересохших балках вот-вот образуются новые озера и протоки, наполненные одной лишь человеческой кровью.
В такой войне, когда из-за любого кургана или небольшой рощицы-перелеска, изредка встречающихся в степи, в любой момент могла с диким гиканьем выскочить сотня-другая степняков, сражающихся за Россию, налаживать сухопутную логистику было просто невозможно. Обозы горели каждый день. Но это если не было возможности увести все телеги к себе, к одному из ближайших небольших городков России.
Немало крови портили туркам и казаки. И хотя конных среди них было меньше — далеко не каждый малоросс имел справного боевого коня, в отличие от природных кочевников, — рубили они не менее яростно.
Попытки преследовать уже были. Но и засады срабатывали на такую погоню. А что не городок-крепостица, то требовала вдумчивого подхода и артиллерии, чтобы ее взять. Так что или распылять свои силы, или бить с основательной силой и брать Перекоп. Быстрее, пока еще есть остатки прежнего снабжения.
Ведь единственный надежный путь, которым могла снабжаться огромная турецкая армия, оставался водным. И пока что на море русские ничего по-настоящему серьезного османским линейным кораблям противопоставить не могли. Их азовские галеры были страшны в шхерах, но в открытом море пасовали. Тем не менее, любой морской конвой, что приходил из-за Босфора в Хаджибей или Очаков, теперь приходилось сопровождать немалым числом тяжелых военных кораблей. Оказалось, что русские не настолько слабы на воде и выставить против турецкого флота небольшую, но зубастую крейсерскую эскадру способны уже сейчас.
— Я всё же скажу тебе это, Великий Повелитель, чтобы потом ты никогда не смог упрекнуть меня в том, что я промолчал, — набравшись смелости, всё же решился высказаться визирь, глядя прямо в глаза султану. — Мы можем держать фронт только до тех пор, пока наши порты бесперебойно принимают оружие и провиант из Малой Азии, Синопа и Трапезунда, из Варны, или из самого Константинополя. Но урусы знают это наше уязвимое место. Если их галеры каким-то чудом заблокируют, например, Очаков, в армии очень скоро начнется голод. И кони станут столь слабыми, что сипахи просто не смогут повести их в атаку.
Султан брезгливо поморщился. Кому же будет приятно слышать столь бескомпромиссные и отнюдь не оптимистичные прогнозы накануне отъезда? Ахмед III и так бежал отсюда, словно чуя запах неминуемого, позорного поражения. Он спешил уехать, чтобы в случае катастрофы его самого не обвинили в неудаче. Чтобы именно этого визиря — раненого, мудрого, но уже, по всей видимости, потерявшего веру в победу — можно было швырнуть толпе, обвинить во всех смертных грехах и отвести от трона гнев фанатичного духовенства и буйных янычар.
Он, конечно, выслушает старика сейчас. Но потом, если случится худшее, султан будет со слезами на глазах утверждать перед Диваном, что умолял о совете, но Великий визирь ничего подобного ему не докладывал и никаких предупреждений с его стороны не поступало.
Но всё это было лишь возможным будущим, которое вовсе не обязательно должно было случиться. Война — девка переменчивая. Всё еще могло кардинальным образом обернуться в пользу Османов. В конце концов, степную войну можно было и выиграть, по крайней мере, если бросить сипахов на усиление охраны береговых коммуникаций и обеспечить доставку всего необходимого для регулярной армии.
— А почему ты не создаешь ту систему, которую сделали русские? — требовательно спросил Ахмед III. — Их малые крепости, поставленные ровно в одном конном переходе друг от друга — это такая дьявольская находка, что мы никак не сможем перерубить их пути снабжения! Если только, конечно, не перекроем полностью и целиком весь Перекоп.
“Он не понимает, что это работа не одного года? А еще если русские везли древесину с севера для постройки, то откуда ее брать туркам?” – подумал Дамат Ибрагим-паша.
Вот только ответить визирь не успел. Внезапно тяжелый шелковый полог на входе в великолепный шатер распахнулся. Внутрь, обдав присутствующих густым облаком сладких мускусных благовоний, шагнул Кызляр-ага — главный евнух и распорядитель султанского двора.
— О, Великий Падишах! Мы полностью готовы к отбытию. И почти весь военный флот стянут к берегу, чтобы сопровождать своего великого правителя на морском пути в Константинополь, — пафосно и торжественно, согнувшись в три погибели, пропел евнух.
Визирь скрипнул зубами. Этот скопец был единственным его серьезным соперником за уши султана, и то, что он уводил «почти весь флот» ради личной охраны трусливого владыки, оголяя линии снабжения армии, граничило с государственной изменой.
Неожиданно прытко, совершенно забыв о подобающем величии, султан вскочил с расшитых золотом подушек. Он рванул к выходу с такой скоростью, словно бы шатер уже полыхал огнем, а великое тело Повелителя правоверных никто не удосужился вынести на руках. Шелковые полы его халата лишь мелькнули в дверном проеме.
Визирь остался в гордом, звенящем одиночестве.
Единственное, в чем он мог найти хоть какую-то радость в случившемся позоре, было то, что этот огромный шатер со всем немыслимо дорогим содержимым оставался ему. Не сказать, что личное походное снаряжение Великого визиря сильно уступало султанскому, но разница все же была ощутимой.
Приятным дополнением стали и те три наложницы, которые чем-то провинились перед падишахом и были брошены здесь за ненадобностью. Молодые славянские женщины, взятые в плен где-то на приграничье, испуганно жались в дальнем углу шатра. Они, безусловно, будут радовать глаз старому сановнику. И, быть может, не только глаз — крепкое здоровье пока еще позволяло ему такие вольности.
Но все это казалось попыткой найти крупицу чистого жемчуга в огромной, зловонной яме дерьма. Это было равносильно тому, чтобы любоваться навозной мухой или копошащимся белым опарышем, утешая себя философской мыслью, что они — тоже божьи твари. Пусть копошатся в своей грязи, но человеку, облеченному властью над империей, там точно не место. Нельзя найти в плохом хорошее.
Однако визирь не был из тех слабовольных людей, которые в трудный час опускают руки и предаются жалкой меланхолии, ничего не делая. Он привык работать как вол. Даже в самой, казалось бы, безвыходной ситуации он не смотрел на пугающий ворох проблем целиком, а методично, одну за другой, начинал их распутывать. Главное — делать дело, а там, глядишь, и Аллах поможет усердному, и всё сложится так, как нужно для победы.
Сама ставка визиря пока находилась в Очакове. И не только потому, что за толстыми стенами обновленной цитадели было безопаснее. Главной причиной было то, что здесь французские и османские инженеры изрядно усилили береговую инфраструктуру, наладив глубоководные пирсы для бесперебойной приемки тяжелых транспортов. Некоторое время визирю жизненно необходимо лично следить за тем, чтобы порох, ядра и провиант сгружались вовремя. Ему приходилось лично стоять над душой у флотских командиров, от которых теперь зависел весь исход южной кампании.
Как известно, без крепкого пинка под зад мало кто хочет надрываться на казенной службе. То же самое касалось и османских капитанов. Если не давать им расхолаживаться и заставить портовые службы работать слаженно, как единый механизм, можно было ускорить оборачиваемость судов по морю буквально в два раза.
