— И готова понести за это наказание?
— Да, — воздух застревает в горле на последнем слове.
Из столовой выходят две женщины. В серо-коричневых брюках и пиджаке. Их волосы убраны в одинаковую прическу-пучок. Ни грамма косметики на лице. Они выглядят солдатами в женском обличие, но только крепче, объемнее. Как надзиратели из женской тюрьмы. Наверное, это они и есть. Наказывать женщин могут только женщины, мужчины не имеют права их касаться.
Надзирательницы хватают меня под руки с двух сторон. Удерживают сильно, будто я опасная неуправляемая преступница.
Отец подходит ближе. Его корявая ладонь с ожогом касается моего лица. Пальцы вжимаются в щеку, большой палец вдавливается в подбородок.
Он вынуждает смотреть в его белесо-мутные глаза — они не заплывают черным от зла, потому что злость — это эмоция, а любая эмоция когда-нибудь стихает. Вито Либорио с рождения являлся олицетворением всех пороков. В его мозгу никогда не было никаких эмоций. Он просто ничего не чувствует — поэтому его взгляду не от чего темнеть.
— Ты сбежала к нашему врагу и веселилась под его крышей. Ты нарушила все правила моего дома и всего клана. Тебе захотелось свободы, почувствовать себя в центре огня, привлекающий внимание всех?
Глаза расширяются от шока. Мне не хочется верить в то, что я слышу.
— Твой побег был сюрпризом для меня, но я не спешил догонять. Я решил посмотреть, куда ты зайдешь в своем греховном желании.
Пожар был устроен из-за меня.
Из-за меня и погибли простые люди.
— Да, ты права. Я отдал приказ через пять минут, как ты оказалась в колыбели порока. Пансион так ничему тебя и не научил. Придется снова взяться за твое воспитание, и… остудить твой пыл, твои желания, амбиции. Тебе стоить вспомнить, как быть смиренной
Кивнув надзирательницам, отец возвращается в свой кабинет. Меня уводят под руки, почти выпихивают, в подвал. Красные стены здесь настолько въедаются в глаза, что они начинают болеть.
Здесь как в морозильной камере. Предположила бы, что это идеальное место, где хранят трупы. Разложение здесь точно замедлится дней на… вечность!
Меня колотит от этого холода, страха и той неизвестности, что сковывает все движения и по-детски хочется кричать, чтобы отпустили. Молить о прощении и обещать так больше не делать.
В прошлый раз я слезно падала в ноги отца, но бесполезно. Его не берут ни слезы, ни вопли, ни детский плач, ни угроза жизни своему ребенку. А я всего лишь посмела подружиться с мальчиком, сыной нашей кухарки. Для тринадцатилетней девушки это каралось заточением и публичным отрезанием волос.
Сейчас все намного хуже. Меня заводят в небольшое помещение без единого окна, крошечное — через него даже тарелку супа не подать. Под потолком проходит широкая водопроводная труба, с которой то и дело капает. На полу влажно, пыль и грязь сбилась в комочки.
Толчок — и я падаю на колени. Кожа на ладонях царапается, мелкие ранки тут же начинает ныть и пощипывать.
В углу со сцепленными над головой руками висит Бекки. Голая. Она напугана настолько, что я не сразу узнаю в ней ту бравую, немного безумную девчонку. По ее щекам беззвучно катятся слезы.
Бекки поняла, что кричать и молить бесполезно. На ее теле многочисленные ссадины и синяки — последствия нашей ночи в клубе. Очевидно ее успели привезти из больницы сюда, пока я добиралась от границы до дома.
— Раздевайся! — кричит одна из надзирательниц.
В испуге оборачиваюсь.
— Зачем? — кошусь на Бекки. На ней ни клочка одежды.
— Раздевайся, — цедит. От удара за непослушание ее останавливает только то, что я не в тюрьме, а моя фамилия пока еще что-то значит.
Я медленно стягиваю с себя платье.
— Трусы с лифчиком тоже.
Делаю два медленных вдоха и выдоха. Кажется, температура воздух снизился еще на несколько градусов. Моя кожа синеет.
Щелкаю застежкой и откидываю от себя лиф, затем снимаю трусы и бросаю их в кучку одежды. Стеснительно прикрываю себя руками.
Надзирательница номер два привязывает цепью мои руки к крюку в потолке и отходит за шлангом у противоположной стены. Мы с Бекки испуганно переглядываемся Приказ остудить ваши желания будет осуществляться буквально. Я это понимаю по тому, как иголки ледяной воды впиваются в тело. Сильный напор проходится от макушки до пят. Медленно, зло, со смаком. Вода точно расщепляет слои кожи, раскурочивает грудную клетку, вскрывает живот, бьет в промежность и по бедрам. Самое невыносимое, когда поток направляется на лицо.
Пытаюсь вдохнуть — в рот вливается вода, и я захлебываюсь. Открыть глаза невозможно: под веками она действует как щелочь — режет веки, колет глазные яблоки.
Когда все прекращается, тело опаляет холодным жаром. Когда ты будто кипишь, но трясешься от пронизывающего каждый сантиметр озноба.
Все повторяется.
Теряю ход времени и перестаю считать, сколько раз меня и Бекки окатили водой. Сестра не выдерживает, и сдается: кричит, плачет, умоляет. Ей больно. Нас никто не избивает, не касается тяжелой рукой, но по всему телу царствует такая боль, словно каждую твою косточку ломают.
— Я отомщу, — заикаясь, шепчет Бекки.
Надзирательницы ушли, оставив нас привязанными. В плечах сгущается невыносимая тяжесть. Впервые я точно ощущаю, что значит — онемение конечностей.
— Клянусь, они у меня еще поплатятся.
Я думаю лишь о том, что наказание подействовало. Желание уничтожить отца не кажется мне эмоционально горячим. Наоборот — оно запускает свои свежие корни в самую душу, сердце и никакое оправдание этому поступку холодный разум искать не собирается.
Глава 15. Мишель
Нас продержали в подвале с красными стенами и низким потолком сутки или около того. Периодически окатывали водой.
В самые критические моменты, когда силы покидали, запястья немели от боли, а тело почти не ощущалось под ледяным, сковывающим холодом, нас снимали с цепей и кидали в лицо плед, что тут же впитывал воду.
Он пах так, будто его сняли с трупа: потом, жиром и кровью. Стоит хоть чуть-чуть согреться, как нас подвешивали снова. Пытка продолжалась.
Мы держались без сна и отдыха. Минуты на полу с опущенными руками и с пледом на плечах за отдых я не считаю.
Сопротивляться не могли, да и это было бы бесполезно.
Когда меня вносят в мою комнату, не сразу ее узнаю. Кровать, шкаф и деревянный стул — все, что осталось от моего интерьера. Даже в пансионе было больше вещей и будто бы… свободы.
Несмотря на то, что он тоже мудак, я знаю, что Итан меня не тронет и пальцем, как бы ни злился. Единственный человек, которому я бы доверилась полностью, если бы не знала обо всей ответственности, которая лежит на нем как на будущей главе клана Либорио. После смерти отца Итану предстоит стать еще жестче и бескомпромисснее.
На следующий день мне вызывают домашнего лекаря, он ставит мне воспаление легких, и следующие три недели я пытаюсь выжить.
Меня навещает только Итан, хотя особо ничего не говорит и не рассказывает. Однажды я слышала прямо за дверью напряженный разговор брата и отца, но не могла разобрать и слова. Хочется думать, что брат хоть как-то пытался защитить меня от родительского гнева.
Ни матушка, ни отец ни разу не зашли в комнату.
* * *
Каждое воскресенье после службы мать устраивает выездные обеды у церкви для прихожан. Никогда не любила здесь бывать. Считала их очередной показушной заварушкой, где принято улыбаться, благодарить Бога и одаривать лживыми комплиментами.
Как только я выздоровела, нас вместе с Бекки притащили на одно из этих сборищ — очистить в очередной раз свою греховную душу, точно мы черти.
На мне несуразная юбка, прикрывающая щиколотки, блузка из бабушкиного гардероба и какие-то балетки — в них мои ноги потеют и натирают.
— Элио Борго прибудет через пять минут, — цедит родительница, подойдя проверить, правильно ли я раскладываю еду по тарелкам.
Сильно сжимаю металлическую ложку в руке. Края впиваются в кожу, оставляя следы.
— Будь приветлива. И не натвори глупостей. Тебе повезло, что Элио заинтересован в тебе больше, чем мы думали, — в голосе матери нет и капли тепла.
Или я так привыкла к холоду, что по-настоящему не чувствую ничего кроме него. Он поселился под кожей, окрашивая ее в синюшный оттенок. Я забыла о румянце на щеках, а дрожь в ногах теперь мой вечный спутник.
— Конечно, матушка, — сопровождаю слова едва заметным кивком и цепляю на лицо дежурную улыбку.
Родительница прищуривается и препарирует меня острым взглядом. Она хочет видеть правильную дочь? Она ее получит.
Глаза матери продолжали жечь мне спину, когда я иду к церкви. Изо всех сил стараюсь держать осанку, подавляя желание ссутулиться под этим невыносимым давлением.
— Мишель? — окрикивает она, заставив замереть на месте.
Поворачиваюсь не сразу, лишь после того, как делаю успокаивающий вдох и выдох.
— Вечером у нас занятие в вязальном клубе… — она слабо, почти виновато улыбается.
Лицемерие этой женщины поражает снова и снова.
За маской миловидной, благожелательной матери прячется настоящий тиран — расчетливый, умеющий с улыбкой превращать чужую жизнь в клетку.
— Уверена, что ты не против присоединиться к нам. Там будут жены высокопоставленных членов нашего клана. Пора бы тебе познакомиться со всеми поближе.
Я едва заметно напрягаюсь, но не позволяю ни единой эмоции прорваться наружу.
— Разумеется. Я… почту за честь, — слова царапнули язык.
Желудок болезненно сжимается, а к горлу подступает ядовитая, удушающая ненависть. Каждый вдох дается с трудом, но я продолжаю смотреть на мать спокойно. Почти покорно, как ей того и хочется.
— Иди. Не заставляй будущего мужа ждать.
Отойдя за угол срываю дурацкие рюши с воротника, отбрасываю шляпу. Я бы еще избавилась от юбки, но под ней лишь нижнее белье. Не настолько я обезумела…
— Вы правы: вам этот наряд не к лицу.
Борго стоит у гипсовой колонны в тени церкви. Если не присматриваться, то он походит на статую горгульи, разве что чуть более привлекательную. В остальном же в нем то же каменное, безжизненное оцепенение, будто душа и сердце давно покинули это тело.
— Добрый день, Элио, — с усилием заставляю себя улыбнуться и стараюсь, чтобы в моем взгляде не читалось раздражение.
— Как твое самочувствие?
Переходит на «ты».
— Итан мне рассказал, что с тобой приключилось.
Интересно, что же такого мог рассказать мой брат. Наверняка же весь город был в курсе, как дочь Либорио оказалась в клубе врагов нашего клана. Или… нет? Борго смотрит не то с жалостью, не то с пониманием.
— Благодарю. За поддержку, за подарки.
С моей стороны повисает неловкость. Элио рассматривает меня, склонив голову вбок. Наверняка я выгляжу как смерть — бледная, с синяками под глазами, худая. Сможет ли такая болезлая родить наследника?...
Его мысли витают в воздухе как озон после дождя.
— Я хотел бы встретиться с тобой. Ты мало что обо мне знаешь. Познакомимся ближе. Говорят, женщине это нужно для ощущения безопасности. Это одно из условий благодатной и здоровой беременности.
Моя улыбка застывает, ощущается стеклянной и разбивается о его циничные слова. Они ложатся между нами, как тонкие лезвия, и каждое из них режет по-своему, неспешно и точно.
— Почту за честь, — отвечаю ровно так же, как и матери, с интонацией один в один.
Заставляю себя не отводить взгляда. От своей вынужденной игры в покорность и благочестие меня мутит.
Какое-то время мы молча стоим друг напротив друга. Борго разглядывает меня как женщину — я чувствую этот взгляд и позволяю ему так смотреть. Пока совсем не представляю нашу свадьбу и жизнь после. Наш секс, мой первый раз.
Начинает тошнить даже от мимолетной мысли о поцелуе. Нет, не потому что Борго страшный старик с желтыми зубами, просто потому что… он меня не привлекает.
Но интересно, Элио так же нагло будет проталкивать свой язык мне в рот, как это делал Гравина?
— Когда ты думаешь о чем-то приятном, твои щеки слегка розовеют, — вырывает из размышлений Борго. — Хорошего дня, Мишель.
Смотрю на его спину, облаченную в черный пиджак, испытывая противоречивые чувства.
— Борго хороший вариант, Мишель, — Итан оказывается рядом, передавая мне в руки шляпку, которую я выкинула. — Если ты посмотришь на всю ситуацию с холодной головой, то увидишь. Любви в нашем мире нет и не будет. Но Элио дает тебе гарантию безопасности, дарит спокойствие, чистый и тихий дом, где ты можешь заниматься своими делами.
— В ответ я должна всего лишь родить ему сына. Что в переводе: быть изнасилованной мужиком ради ваших дурацких правил о наследнике и прочее.
— Не нагнетай, — прерывает достаточно грубо. — Элио не насильник, а вы, бабы, слишком много думаете о чувствах. Мы все что-то терпим и через что-то перешагиваем. Твоя задача как женщины…
— Позволить себя поиметь, потом в муках родить сына и отправиться на вечерний кружок по вязанию, так? Какие же вы все мудаки! — вновь выкидываю страшную старушичью шляпку и взглядом прожигаю рассвирепевшего брата.
Несмотря на то, что он тоже мудак, я знаю, что Итан меня не тронет и пальцем, как бы ни злился. Единственный человек, кому я бы доверилась полностью, если бы не знала обо всей ответственности, которая лежит на нем как на будущей главе клана Либорио. После смерти отца Итану предстоит стать еще жестче и бескомпромисснее.
— Тебе несказанно повезло, что ты моя сестра. И ты единственная, кого я люблю, — его тон наполнен злостью. — Без глупостей, Мишель. Ты же понимаешь, о чем я?
Итан смотрит на меня так, будто я — его самая ценная и одновременно самая проблемная особа.
Он знает о побеге, о клубе, о… Викторе? Нет, не все по минутам. Сомневаюсь, что кто-то вообще осведомлен о том, где именно я провела ту ночь. Одним подвалом и шлангом с ледяной водой я бы не отделалась. Значит, это все еще наша с Исполнителем тайна.
— Пойду готовиться к встрече в вязальном клубе. Может, свяжу себе там удавку и повешусь на ней.
Уверенной походкой выхожу из-за угла церкви. Площадь, где был организован обед, почти опустела. Лишь пара рабочих солдат заносят коробки в припаркованный фургон.
А если убежать? Вот в эту минуту? Обернувшись, я не нахожу Итана. Солдаты слишком заняты монотонной работой…
Пульс подскакивает от волнения, в руках поселяется характерная дрожь.
Шаг, второй.
Солнце светит над головой, стирая с земли тени. Легкое дуновенье ветра облизывает лодыжки и подхватывает ткань уродливой юбки.
Но как бы я ни хотела поставить точку сейчас, это и правда было бы глупо. В кои-то веки готова согласиться с матушкой.
Поэтому я обхожу церковь с другой стороны и направляюсь к телефонной будке на пересечении тихих улиц.
Из сумочки достаю несколько монет, как знала, что пригодятся, и набираю выученный номер. Визитку же пришлось разорвать и выкинуть.
Три долгих гудка, за которые я успеваю прочувствовать каждый натянутый нерв.
Наконец в трубке слышится короткий щелчок.
— Виктор? — спрашиваю, едва на мой звонок ответили.
— Мишель, — раздатся спокойный, с хриплыми, вибрирующими нотками голос.
Он узнает меня мгновенно. От этого по спине пробегает холодок.
Я сглатываю и заставляю себя продолжить:
— Я могу попросить о встрече?
Шорох на другом конце заставляет сердце биться на предельных скоростях. От взволнованности едва удерживаюсь на ногах. Воздуха не хватает. Ловлю ртом короткие, рваные вдохи, стараясь не выдать собственного волнения.
— Сегодня в восемь. Я буду ждать тебя за поворотом твоего дома.
— Но я… — вырывается прежде, чем успеваю остановить себя.
Уже сбегала так!
— Ты поймешь, когда и как сбежать на этот раз правильно, — голос становится ниже и от этого только опаснее.
И Виктор сбрасывает звонок.
Глава 16. Виктор
Отключаюсь и перевожу взгляд на близнецов. Под глазом у одного красуется яркий фиолетовый фингал, губа разбита. Его удерживает один охранник, а второго брата — Фабио.
— Вместо вас за ювелиркой иду я, — отрезаю тихим голосом, — и молитесь, чтобы Габриэль не узнал и вообще не интересовался вами в ближайшие пару дней.
Ромеро делает шаг вперед. На близнецов в этом деле ложились определенные обязанности, но, кажется, они неправильно трактуют приказы.
— В главный салон идем мы с Ромеро, Фабио и пара моих солдат, — говорю медленно, — а этих… — киваю на близнецов, смотрящих волком на всех вокруг, дышат, как драконы, чуть ли не сопли пускают пузырями, вырваться пытаются. — В подвал!
— Завалю вас, — кричит Маттео.
— Ненавижу! — разрезает воздух яростный голос Этторио.
— На цепь их и показать, что значит — нарушать приказы, — даю наставление своему солдату.
Эти двое безмозглых и неуправляемых близнецов почти напали на салон Либорио до обозначенного мной времени. У них, как выразились, закончилось терпение,и они решили позабавиться, сняв погром на видео. Верх идиотизма.
Схему захвата магазинов, которую я планировал несколько недель, близнецы могли сорвать из-за своего характера и неумения ждать. Мы могли провалить дело, если бы не Ромеро. Он давно понял их намерения и вовремя доложил.
Этторио назвал его предателем и обещал повесить на люстре в столовой, когда младший брат оказался более правильным членом клана, чем эти два недоумка.
Клянусь, если бы между нами не было кровного родства, я давно поотрубал бы им руки за то, что лезут не в свое дело, отрезал языки за дерзость, и переломал бы ноги за спешку. Маттео с Этторио несказанно повезло.
— Я расскажу Габи! Он вас на ремни порежет! — слышу обезумевшего от гнева Маттео.
— На ремни он порежет тебя, если только узнает обо всем, — шепчу и устало вздыхаю.
Звуки удаляющихся шагов и криков вконец стихают.
Я возвращаюсь в свое кресло, мазнув взглядом по Фабио, ждущего моих указаний, и такому же Ромеро.
Вибрация телефона на столе заставляет остановить поток мыслей. Нахмурившись, разглядываю строку незнакомых цифр. Она? Не она? После того как я подставил Мишель, я надеялся на ее звонок раньше, но девчонка как в воду канула. На какое-то время я даже успел забыть о своем намерении зайти в логово Либорио через Мишель. Потом до меня дошли слухи о болезни единственной дочери главы клана.
Сердце странно отзывается на незнакомые мне номер. Все же она.
— Через три часа боевая готовность, — говорю парням и киваю на дверь.
Они беспрекословно слушаются. Только Фабио в последний момент кинул на меня многоречивый взгляд.
— Виктор? — ее голос я узнаю сразу, хотя он звучит неуверенно с надрывными нотками, как бы девчонка ни старалась звучать уверенно.
— Мишель.
Губы растягиваются в хищной улыбке. Мысленно ликую. План все же в действии.
Договариваюсь о встрече. Мне придется немного переиграть сегодняшний вечер и изменить кое-что, но так у меня будет алиби, а после нападения на магазин большая часть солдат Либорио будет занята другим — явно не охраной Мишель. Все складывается как нельзя лучше.
За час до назначенного времени подъезжаем на обычных, ничем не примечательных машинах к главному ювелирному салону Либорио. То же самое проделывают мои люди с двумя другими. На карте они отмечены как салоны «1», «2» и буквы «Б» — бриллианты. Там имеется хранилище самых редких необработанных алмазов, которые идут на экспорт не тем людям — то, из-за чего Гравины хотят забрать этот бизнес себе. Мексиканские картели могут явно привнести проблем в наш город.
Карту с наименованиями салонов добыл наш человек в их рядах. Последние дня Либорио сконцентрированы на видимом наращивании силы и забывают о более тщательной проверке своих солдат.
Первое — вырубаем камеры. Второе — подбрасываем взрывчатки у запасных выходов. Только потом смело заходим в салон, надев маски. Разбиваем витрины, но берем только то, что добыто на шахтах, принадлежащих Либорио, и вместо украшений оставляем… отрезанные пальцы рабочих шахты.
Все действия с шахтами были проделаны за пару часов до нападения на салоны — четко, тихо, как часы. Никто не успел ничего передать и даже пискнуть.
Быстро рассаживаемся по тачкам и нажимаем кнопку на пульте управления взрывчатками. Три салона взрываются, здания охватываются огнем на глазах — небольшая месть за «Grave». Но спустя пять минут прибывает машина пожарных. Либорио должны увидеть наши послания в целостности и сохранности, а не лицезреть пепелище.
Фабио отправляю на склады, куда привезли награбленное. Ромеро — к Габриэлю. Пусть парень учится докладывать о проделанной работе, а я…
— К дому Либорио. Нужно посмотреть на действия врага со стороны, — достаю из бардачка пачку сигарет и неторопливым движением снимаю пленку и вынимаю одну сигарету.
Внутри от всплеска адреналина кипит.
— Может, мне с тобой? — Фабио прищуривается.
Терпеть не могу, как мой подчиненный пусть и скользким, но намеком показывает о своей осведомленности моих планов, которые я не оглашал. Еще и проскакивает доля осуждения. Хочется отряхнуться от настырного неодобрительного взгляда, как от дорожной пыли.
— Не стоит. Твоя задача — проверить солдат.
Фабио кивает, а я, добравшись до офиса, ополаскиваюсь, переодеваюсь в черные джинсы, футболку и косуху. Беру мотоциклетный шлем и взбираюсь на резвого коня. Незадолго до границы сворачиваю, чтобы поменять номера на номера нейтральной зоны, и, сорвавшись на максимальную скорость, доезжаю до поворота к поместью Либорио. Оттуда на меня несется целая вереница черных бронированных машин.
Мою улыбку не видно за шлемом, но она самая широкая из возможных. Паника врага вызывает необъяснимый восторг. Лишиться огромной поставки алмазов для мексиканцев… Их точно не погладят по голове.
Сейчас Мишель проще выбраться из дома. Проблем у ее семьи в эту минуту много, и им явно не до местонахождения девчонки.
Она показывается спустя десять минут. Спортивные штаны, футболка с изображением какой-то принцессы — эту вещь будто откопали на чердаке, и сама Мишель не в восторге от нее.
Худая и бледная, как смерть. Взгляд только горит. То ли яростью, то ли желанием мести. Этот огонь мне знаком.
Как только Мишель оказывается поблизости, кладу ладонь на ее шею и, слегка сдавив, подтягиваю девчонку к себе. Ее грудь упирается в мою. Под пальцами я чувствую бьющуюся жилку. Страшно?
Зрачки расширяются. Взгляд мечется по моему лицу.
— Ты просила о встрече. Зачем?
Мишель качает головой, ведет плечом. Если ей страшно, то последнее, что она сделает, сознается в этом. Или чувствует, что пока я не несу для нее реальную угрозу? Девица одна из тех, кто правда умеет это чувствовать.
— Садись, — протягиваю второй шлем.
Девчонка смотрит на него и неуверенно протягивает руку. Она пока еще не сказала и слова.
— Нельзя. Заметят, что я убежала, и…
— Не заметят. У тебя в запасе есть часа три.
Мишель стоит, потупив взгляд. Ее нерешительность раздражает, но не потому, что не понимаю ее природу. Все куда банальнее — я теряю время.
— Быстрее. Один, два…
Завожу мотор, задеваю шлем. Со счетом «три» я уеду.
— Стой! Если меня снова поймают, я все расскажу, Вик.
Мое имя ее голосом вызывает несколько дополнительных ударов сердца. Стало до жути интересно, с какой интонацией она произнесет его на пике удовольствия.
— Я расскажу, что ты украл меня и заставил поехать с тобой силой.
— Уже испугался. Садись, Мишель.
Либорио, недовольно вздыхая, берет шлем и надевает его на свою растрепанную голову. Девица точно спешила на встречу ко мне. Едва она успевает сесть и положить холодные руки на мой торс, срываюсь с места.
Глава 17. Мишель
Сбежать в этот раз было проще. Словно кто-то невидимой рукой вел меня по коридорам нашего поместья.
Сев на мотоцикл Виктора, я вдруг отчетливо поняла, что моя жизнь меняет вектор своего направления. Дело не в предстоящей свадьбе с Борго, не в проснувшейся ненависти к родителям или желании уехать из города, причина в нем — в мужчине, чей торс обхватываю ледяными от страха пальцами.
Гравина чувствует мой страх и, как голодное и дикое животное, питается им. Жаль, что женщин клана Либорио не учат главному — не бояться своих врагов.
Его черный металлический конь пролетает по проспектам, как птица. Мое сердце колотится в сильную спину Виктора молотком. Спальный район, казино, ночные клубы, бизнес-центры, парк аттракционов, церкви… Он решил мне показать наш город?
Проблема в том, что я не могу спросить, куда именно везет меня Гравина. Мои слова попросту утонут в потоке ветра.
Виктор останавливает мотоцикл на границе темного квартала, что носит негласное название «Мертвая петля».
— Не говори, что мы пойдем туда, — киваю на улицу, поглощенную мраком.
— Там никто нас не узнает. А если и узнают, то не донесут. Обо мне — моему боссу, о тебе — твоему отцу.
Вик забирает мой шлем и вешает его сбоку мотоцикла. Свой берет в левую руку, а правую… протягивает мне. Вижу выпуклые вены на тыльной стороне, редкие темные волоски и несколько затянувшихся шрамов. Об его руку тушили сигареты. Давно-давно, может, в детстве.
Шумно сглатываю, и вязкая слюна тяжело проваливается в горло липким комом по пищеводу. Ноги приросли к полуразрушенной плитке. Я в прямом смысле на границе двух миров.
— Ты же сам говорил, кто находится в «Мертвой петле», — бросаю взгляд то на протянутую руку Гравина, то на кажущуюся пустой улицу запретной зоны.
— И им нет до нас никакого дела, — Вик теряет терпение. Это видно по его движущимся желвакам.
— Ты отвечаешь за мою жизнь, Виктор Гравина! — говорю голосом, полным высокомерия. Очень надеюсь, что после такого обращения он не кинет меня здесь из-за своего задетого эго. Мало кому из женщин позволено так общаться с высокопоставленными мужчинами.
В глазах моего врага затанцевали резвые смешинки.
— Безусловно, — сладким тоном говорит, в котором все еще сквозит нетерпение.
Кладу свою ладонь в его, и он зажимает ее пальцами, как тисками. Даже если захочу вырваться, меня ждет фиаско. И как к этому относиться, пока не знаю. Я иду в квартал «Мертвая петля», наполненный наемниками, психами, проститутками, торговцами всего плохого в этом мире, за руку со своим врагом. Блеск, Мишель!
Вик глушит мотор, бросает байк и ведет меня вглубь первой улицы квартала — отсюда начинается та самая «Мертвая петля». В е конце нас встречают двое субъектов с отталкивающей внешностью. От них разит гнилью, желтые зубы скалятся в кривых ухмылках, а в глазах плещется неприкрытое безумие.
Крепче сжимаю руку Виктора.
Центральная улица оглушает своим гомоном. Под ногами грязь, стоит вонь, на каждом шагу то воры, то проститутки, то мужчины, которых смело можно назвать палачами. Выглядят они именно так.
— Это смотрители, — объясняет Вик, увидев мой интерес. — Даже в таком хаосе нужны те, кто будут его контролировать.
Повсюду бродячие псы. Не дай бог оказаться здесь одной.
Гравина словно знает, куда идти. Каждый его шаг уверенный, в отличие от моего. У меня ноги заплетаются не от скорости, а от черноты, которая здесь вечный спутник даже в полдень.
Вик открывает дверь заведения с полусломанной вывеской «Бар «У Тома»». Останавливаюсь в самих дверях, вырвав ладонь из ослабевшей хватки.
Занято всего пара столиков.
