«Уэстону это чувство хорошо знакомо».
Руби покосилась на меня.
– У тебя опять грустный вид.
Я постаралась придать лицу нейтральное выражение и выкинуть Уэстона из головы.
– Наверное, скучаю по семье.
– Как поживает твой папа?
– Лучше, но еще слаб. Выглядит так, будто постарел лет на десять.
– Мама сильно тебя пилила из-за денег, которые дал Коннор?
– Она не ругалась, но долго молча дулась в своем фирменном стиле. Будь папа здоров, она, скорее всего, отказалась бы принять эти деньги.
– Упрямство – фамильная черта Колдуэллов.
Вернувшись в дом на Роудс Драйв, рядом с кампусом Амхерста, я вкатила в квартиру чемодан и обвела взглядом наше жилище.
– И всё это мое, да? – пробормотала я, не в силах скрыть улыбку. Надо же, я буду работать над своим сельскохозяйственным проектом в тишине и покое!
Руби посмотрела на меня и возвела глаза к потолку, потом плюхнулась на диванчик.
– О, боже. Так и вижу череду разухабистых вечеринок, которые тыне планируешь закатывать.
Я села рядом с ней.
– Аминь. Знаешь, не далее как сегодня утром я придумала, о чем будет мой гарвардский проект.
Руби выпрямилась.
– Да ты что? Молодец, подруга. И что же ты выбрала?
– Ну, я еще не продумала всех деталей, но, думаю, проект будет посвящен действиям правительства по облегчению налогового бремени фермеров, чтобы они получили возможность инвестировать в возобновляемое биотопливо.
У Руби глаза полезли на лоб.
– Звучит очень… интересно.
Я рассмеялась и пихнула ее локтем в бок.
– Это важно. Для моей семьи и для всех американских фермеров, которые прямо сейчас переживают трудные времена.
– Ну, тогда это и впрямь прекрасно. Удачи тебе.
– А ты тем временем проведешь целый год на Итальянской Ривьере, – сказала я. – Контраст между нашими жизнями довольно сильно бросается в глаза.
– Тебе следует гордиться собой, дорогая. Ты собираешься спасти мир. Я просто не создана для такой высокой цели. – Она похлопала меня по руке. – Я так рада, что ты нашла свое призвание.
– Мое призвание, – пробормотала я, всё еще надеясь, что в голове прозвенит веселый звоночек – знак того, что я на верном пути.
Руби склонила голову набок.
– Ну вот, опять на твоем лице грусть. Ты в последнее время получала весточки от Коннора?
– Прошло уже несколько недель. – Я посмотрела ей в глаза. – Мне кажется, всё кончено, Руби… Думаю…
«Думаю, Уэстон рассказал Коннору о том, что случилось в ночь накануне их отправки на фронт».
Боже, да я же не рассказала Руби о том, что целовалась с Уэстоном – и не просто целовалась. Он разорвал на мне платье, а я успела расстегнуть молнию на его брюках.
Я кашлянула. Слова застревали в горле. Всё случившееся было неправильным, и в то же время казалось правильным. Как же мне это объяснить?
Руби подалась вперед.
– Ты думаешь?..
– Думаю, нам с Коннором следует жить дальше. И Уэстону тоже. – Я потеребила подол своего зеленого сарафана – модель из дизайнерской коллекции, я откопала его этим летом на распродаже в Небраске. – Я наконец выбрала тему проекта, а у Коннора и Уэстона сейчас есть дела поважнее. Похоже, всем нам следует идти по жизни дальше, ни на что не отвлекаясь.
Руби надула губы и поглядела на меня с подозрением.
– Ты не согласна? – спросила я. – Или согласна? Мне срочно нужен совет. Папа говорит, что мне не следует сдаваться.
Подруга вскинула руки.
– Даже не знаю, что и сказать. Весь последний год ты пыталась понять, что у вас с Коннором за отношения. И, кажется, всё это время ты страдала.
– Так и есть. Возможно, между нами действительно всё кончено, или мне нужно самой порвать с ним.
При мысли о том, что я потеряю Коннора, мое глупое сердце решительно запротестовало.
– Как я могу с ним порвать, пока он на фронте? – спросила я. – Одному Богу известно, через что им приходится проходить каждый день.
– И всё же он мог бы сказать, что ты для него важна, небось не развалился бы. Как тебе, должно быть, тяжело! – Руби посмотрела на меня. – Ты заслуживаешь лучшего, чем вот такое молчание. Ты же для него не друг по переписке, ты его девушка.
– Знаю, но это вопрос жизни и смерти. – Я подошла к стоявшему у окна столу и открыла свой ноутбук. – Отправлю ему электронное письмо. Напишу, что думаю о нем, что он может ответить мне в любое время или не отвечать вовсе, что мы поговорим, когда окажемся лицом к лицу.
– Справедливо, – заметила Руби. – Но так ты ничего не решишь.
– Пускай, – ответила я, щелкая по значку почты на экране, – но, по крайней мере, так я хоть что-то сделаю. Я…
У меня вырвался полузадушенный возглас. Самое верхнее письмо пришло от Армии Соединенных Штатов, Департамент помощи семьям военнослужащих. Отправлено сегодня днем, менее десяти минут назад.
– О, боже мой…
Сердце так громко заколотилось у меня в груди, что я почти не слышала собственных слов.
– Что такое? – встревожилась Руби.
– Иди сюда. Скорее.
Трясущейся рукой я провела по тачпаду и открыла письмо. Руби подошла и положила руки мне на плечи. Дочитав до второй строчки, я услышала какой-то отдаленный крик. Думаю, его издала я сама. Я пошатнулась на стуле, и Руби меня обняла. Мы читали вместе:
Семьям и друзьям 1-го батальона 22-го пехотного полка
13 июня 20–, пехотный полк 1–22 участвовал в столкновении, в результате которого один солдат был убит в бою. Родственники погибшего извещены.
От имени пехотного полка 1–22 выражаю свои соболезнования семье погибшего солдата. Мы проведем торжественную церемонию поминовения, когда будет определено время и место.
Пожалуйста, поминайте в своих молитвах всех членов пехотного полка 1–22, а также всех военнослужащих действующей армии. Благодарим вас за вашу неизменную поддержку.
– Это… – голос Руби сорвался, и она начала снова. – И всё? Это всё, что они написали? Один человек убит в бою, но они не говорят, кто именно?
– Сначала они сообщают семье, – сказала я ничего не выражающим тоном. – Пока одну конкретную семью не известят, все остальные будут пребывать в неведении.
«Вот почему в последнее время от Коннора не было никаких вестей. Потому что он мертв. Коннор мертв. Или Уэстон…»
– О, черт, Руби…
Мы сидели и потрясенно молчали, осмысливая только что прочитанные слова. «Один солдат был убит в бою». Меня охватил невыразимый ужас, мысли путались, я думала то об одном, то о другом своем любимом человеке, сердце ныло и болело – я в равной степени боялась за них обоих. Каждый удар моего сердца звучал как имя. Коннор, Уэстон, Коннор, Уэстон… каждый мой выдох превратился в молитву за одного из них.
За них обоих.
«Я не могу потерять ни одного из них. Боже мой, пожалуйста…»
Тишину разорвал звонок моего телефона, и я едва не упала со стула.
– Господи Иисусе… – воскликнула Руби.
Я встала и на трясущихся ногах, точно зомби, доковыляла до сумочки, которую оставила на диване.
– Это мама Коннора. – Медленно, как ядовитую змею, я приложила телефон к уху. – Здравствуйте, миссис Дрейк.
– Здравствуй, милая, – сказала Виктория Дрейк напряженным голосом. – У меня есть новости.
Глава вторая
Отем
Самолет приземлился в Балтиморе, и мы с Руби взяли напрокат машину.
Рядовой первого класса Сэмюэл Брэдбери.
«Наверное, для родных и друзей он был просто Сэм».
Сейчас его семья и друзья страдают, их объединила скорбь по их погибшему солдату.
«На их месте могли бы оказаться мы», – подумала я, пока мы стояли у стойки регистрации. Прямо сейчас Виктория Дрейк могла бы организовывать похороны. Безутешная Миранда Тёрнер могла бы сейчас лежать на полу, оплакивая своего сына.
Прямо сейчас я могла бы окаменеть от горя, а не болтаться между грустью и облегчением.
«Сэм Брэдбери».
Не рядовой первого класса Коннор Дрейк.
Не ефрейтор Уэстон Тёрнер.
По телефону миссис Дрейк рассказала мне всё, что знала. Боестолкновение случилось несколько недель назад, но из-за секретного характера того задания армия никого не проинформировала, пока военнослужащие не покинули зону боевых действий и не прибыли в Германию, в Ландштульский региональный медицинский центр. Там раздробленный локоть Коннора сложили заново, его лечили от сотрясения мозга, с тем чтобы потом перевезти в Медицинский центр имени Уолтера Рида. Это произошло вчера.
А вот Уэстон…
Уэстон получил четыре пули, ему уже сделали две операции: одну на спине, другую на бедре. В ходе третьей операции ему удалили пулю, засевшую в желчном пузыре, но начала развиваться инфекция, и врачи были вынуждены ввести Уэстона в искусственную кому. Сейчас его готовили к переправке в Медицинский центр имени Уолтера Рида, назначенной на завтра.
– Диагноз пока неясен, – сказала миссис Дрейк. – Но теперь он более стабилен. Доктора сообщили Миранде, что какое-то время Уэс находился между жизнью и смертью
Жизнь и смерть. Каждый солдат проходит по этой грани. Коннор и Уэстон выплыли, перевалили в сторону жизни, а Сэм Брэдбери упал на другую сторону.
– Слушай, – обратилась ко мне Руби, слегка похлопывая меня по руке. – Они поправятся. Если бы они не шли на поправку, их не стали бы увозить из Германии.
– Я постоянно говорю себе это, но мне всё равно страшно.
– Мне тоже.
Я входила в Медицинский центр имени Уолтера Рида с тяжелым сердцем, с каждым шагом страх пульсировал в моей душе, пульс всё учащался. Когда мы вошли в лифт, Руби взяла меня за руку. Я с благодарностью пожала ее пальцы и уже не отпускала.
Коннор занимал отдельную палату на пятом этаже. В небольшой комнате ожидания расположилась сенатор Виктория Дрейк, выглядевшая безупречно в своем бежевом брючном костюме: она то говорила по телефону, то отдавала какие-то распоряжения команде своих помощников. Неподалеку расхаживал туда-сюда мистер Дрейк; вид у него был мрачный. Увидев меня, миссис Дрейк сказала в трубку:
– Я вам перезвоню.
Она быстро зашагала к нам, протягивая руки, и обняла нас обеих.
– Отем. Руби. Как я рада вас видеть.
– Как он? – спросила я.
К нам подошел мистер Дрейк.
– С ним всё отлично, – заявил он. Казалось, он хочет, чтобы эти слова стали правдой, и сам себе не верит. – Его сейчас осматривают, чтобы решить, назначать ли лечебную гимнастику, дабы он как можно скорее вернул прежнюю форму и мог снова отправиться в бой.
У меня округлились глаза.
– Коннора снова призовут в армию?
– Не думаю, – сказала миссис Дрейк. – На прошлой неделе немецкие врачи, оценив состояние Коннора, отправили его сюда, а значит, в ближайшее время он не вернется в свой полк. Слава богу.
– Его рука сильно пострадала? – спросила я.
– Локоть соединили титановыми штифтами, но врачи настроены оптимистично, полагают, что рука полностью восстановится. Их больше беспокоят травмы головы.
Мистер Дрейк разгладил лацканы своего пиджака.
– Его мучают головные боли и провалы в памяти. Тревожность и другие признаки… психического расстройства.
Он процедил это сквозь зубы и поморщился, как будто слова имели неприятный привкус.
– Посттравматический синдром? – спросила я.
– Я не врач! – рявкнул мистер Дрейк.
Виктория коснулась его руки.
– Скорее всего, так и есть.
– Он побывал в опасной ситуации и теперь приходит в себя, – проговорил мистер Дрейк. От прикосновения жены он едва не вздрогнул. – Любой другой на его месте стремился бы выбраться из зоны военных действий и попасть домой. – Тут у него зазвонил телефон, и он, резко бросив нам «извините», отошел в сторону, чтобы ответить.
– А Коннор хочет вернуться? – тихо спросила я.
Миссис Дрейк со вздохом кивнула.
– Врачи говорят, что солдаты, получившие травму на поле боя, часто испытывают острую потребность вернуться в свой полк. Они ведь бросили своих товарищей.
– Вина выжившего, – подсказала Руби.
– Да, именно. – На лице миссис Дрейк попеременно отражались облегчение и тревога, она понизила голос. – Коннор отчаянно хочет вернуться на фронт, но доктора говорят, что его, скорее всего, уволят с положительной характеристикой.
Я выдохнула, чувствуя огромное облегчение, но потом грудь снова сдавила тревога.
– Как Уэстон?
Губы миссис Дрейк сжались в суровую линию, она отвела взгляд.
– Его рейс прибывает завтра утром. Потом врачи определят, безопасно ли сейчас выводить его из комы или нет.
– Его ранили в спину?..
Мать Коннора подняла руку, призывая меня замолчать.
– Еще слишком рано говорить о том, что предстоит Уэсу, к тому же я не ближайший его родственник. – Она выпалила это резко, почти рявкнула на меня, но потом принужденно улыбнулась и кивнула на закрытую дверь палаты Коннора. – Всему свое время. После осмотра Коннор наверняка захочет тебя увидеть.
– Конечно. Я тоже хочу его увидеть.
«Господи, как же сильно я этого хочу». Все неопределенность и сомнения, терзавшие меня с тех пор, как ребята отправились на фронт, померкли в преддверии скорого свидания. Мои мужчины живы, оба – только это имеет значение.
– Прошу меня простить.
С этими словами миссис Дрейк снова взялась за телефон и вернулась к группе своих подчиненных, сбившихся в кучу в углу комнаты ожидания.
Руби присела на один из диванчиков.
– Отец Коннора говорил так, будто давал пресс-конференцию, – тихо произнесла она. – Как будто психическое состояние Коннора – это нечто скандальное.
– Просто еще один пример того, как Дрейки воспитывают своих детей, – пробормотала я, плюхаясь на диванчик рядом с ней. – Всё, что делает Коннор, плохо по определению, даже если он ранен на поле боя.
Я положила голову на плечо подруги.
– Всё будет хорошо, – заверила она меня и потерлась виском о мои волосы. – Просто дыши.
Дверь палаты Коннора открылась, и оттуда вышли двое врачей в сопровождении какого-то офицера – все трое мрачнее тучи. Мистер и миссис Дрейк поспешили к ним. Я навострила уши, но из-за больничного шума и гама сумела разобрать только отдельные фразы.
– Оба осмотра указывают на посттравматический синдром…
– Доктор Лэндж в Германии тоже советовал…
– …Рекомендуется почетная отставка.
Мы с Руби переглянулись и разом ссутулились от облегчения. Доктора еще немного посовещались, затем Дрейки о чем-то поговорили напряженным шепотом, после чего мистер Дрейк строевым шагом удалился, по его лицу невозможно было ничего прочесть.
Мы с Руби встали и подошли к сенатору.
– Отем, теперь ты можешь его увидеть, – проговорила та рассеянным тоном.
Руби тронула ее за плечо.
– Виктория, не хотите выпить вместе со мной кофе? Может, мы с вами перекусим, пока Отем навещает Коннора?
– Да, – со вздохом ответила миссис Дрейк. – Было бы славно.
Руби ободряюще мне улыбнулась, и они с миссис Дрейк пошли в сторону кафетерия. Я сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание, и постучала в приоткрытую дверь палаты.
– Войдите, – раздался изнутри голос Коннора.
В палате пахло цветами и дезинфицирующим средством. Коннор сидел на краю кровати, одетый в свои собственные пижамные штаны и белую футболку с V-образным вырезом. Его левая рука была заключена в сложную конструкцию из темного пластика, бинтов и петель. Но поразило меня не это зрелище, а его лицо, поглядев на которое, я не бросилась к Коннору, а замерла на пороге, чувствуя, как сжимается сердце. Коннор был небрит и выглядел неряшливо, под зелеными глазами залегли огромные темные круги. Его ослепительная улыбка, которую я так любила, исчезла без следа.
Он был жив, рядом со мной, но его лицо осунулось, а улыбка умерла.
«Его улыбку украла война».
Мгновение он смотрел на меня во все глаза, и в его взгляде читалось смущение пополам с недоверием.
Он как будто не мог поверить своим органам чувств, словно эта больничная палата и всё случившееся с ним – просто сон.
– Коннор?
Он поднял голову, в его глазах промелькнула искорка, губы слегка дрогнули. Еле заметная улыбка – и всё же я ее увидела.
– Привет, малышка, – сказал он. В его голосе скрипел песок пустыни. – Иди сюда. Господи. Пожалуйста, иди сюда.
Он встал, и я бросилась к нему. Он обнял меня правой рукой, так крепко, что едва не раздавил. Я прижалась лицом к его груди и вдохнула его запах, постаралась вобрать его всеми легкими. Я обхватила его обеими руками, ощутила под ладонями ткань его футболки, его широкую спину, теплую кожу, крепкие мускулы; все эти ощущения убедили мой исстрадавшийся разум, что Коннор действительно жив.
– Малышка, – тихо проговорил он.
Он повторял это снова и снова, я же вовсе не могла говорить, только цеплялась за него и думала: «Ты здесь. Со мной. Ты вернулся».
– Дай посмотреть на тебя, – попросил он.
Я отстранилась и сжала его лицо в ладонях. Он сильно загорел, только кожа вокруг глаз была светлее – из-за защитного шлема.
– Как ты?
Коннор коротко дернул головой – не то кивнул, не то пожал плечами.
– Мне лучше, чем им кажется. Голова временами болит, и случаются провалы в памяти, но это же нормально, учитывая, что меня накрыло взрывом, да? – Выражение его лица стало умоляющим. – Они меня не слушают. Говорят, я не могу вернуться.
Я кивнула и с трудом сглотнула.
– Знаю.
«Слава богу».
Плечи Коннора поникли, он тяжело выдохнул, но потом резко выпрямился.
– Ты ее получила?
– Что получила?
– Я кое-что тебе отправил. Тетрадь.
– Правда? Боже, Коннор, от тебя так давно не было вестей, а ты, оказывается…
– Ты ее получила или нет?
Я вздохнула. Выражение его лица смягчилось, потом в глазах появилось сожаление. Прежде мне не доводилось сталкиваться с посттравматическим синдромом, но невооруженным глазом было видно, что Коннор не контролирует свои быстро изменяющиеся эмоции. Его бросало из радости в тревогу, поэтому я постаралась говорить как можно мягче и спокойнее, чтобы моя уверенность передалась ему.
– Нет, я не получала никакой тетради. Возможно, почта работает с перебоями, а может быть, твое отправление вообще затерялось. Но это нестрашно. – Я снова его обняла. – Всё хорошо, Коннор. Я так рада, что ты вернулся…
Коннор вдруг замер, а потом бережно отвел мои руки.
– Ты не получила посылку?
– Нет, Коннор, не получила.
Я присела на край его больничной кровати, а он начал медленно расхаживать туда-сюда, то и дело проводя пятерней по волосам.
– Ты уверена?
– Уверена, – мягко подтвердила я. – Когда ты ее отправил?
Он остановился, двумя пальцами ущипнул себя за переносицу, болезненно поморщился.
– Сразу после… после взрыва. Кажется. Не могу… не помню. Черт. Она потеряна. Проклятие, я ее потерял. Ничего не могу нормально сделать, ничегошеньки.
– Эй, – сказала я, вставая. – Всё хорошо. Иди сюда. Давай присядь. Не пытайся сразу осмыслить всё происходящее. Ты еще нездоров. Не будь так требователен к себе, хорошо?
Коннор присел на корточки и повесил голову. Я погладила его по спине, и спустя мгновение он поднял на меня глаза – в них стояли слезы.
– Я сделал кое-что плохое, – хрипло проговорил он.
– Что?.. – Я покачала головой. – Нет. Война… ужасна. Ты оказался в страшной ситуации, происходили чудовищные вещи. Тебе не нужно ничего объяснять.
– Не там. Здесь. Я плохо поступил с тобой.
Я выпрямилась.
– Что ты имеешь в виду?
– И с Уэсом. – Широкая спина Коннора ходила ходуном, как кузнечные мехи, он говорил с трудом. – Я разрушил его жизнь. Если он вообще жив. Я разрушил его…
Он затрясся от рыданий и закрыл лицо здоровой рукой. Я хотела его обнять, но его содрогающееся тело было слишком большим и мощным. С таким же успехом можно было пытаться удержать потрескавшийся валун, который вот-вот разлетится на куски.
– Это не твоя вина, Коннор, – сказала я. – Нет, нет, ты не виноват. Уэстон вступил в армию…
– Потому что это сделал я, – выдохнул он между всхлипами. – Он записался, потому что это сделал я. – Он вытер мокрые щеки о плечо, обтянутое футболкой. – Мне нужно выбраться отсюда.
Он бросился к двери и сделал два шага по коридору, но там его перехватили медсестры и отвели обратно. Следом в палату вошли миссис Дрейк и Руби, в руках у них были пакеты из «Старбакса».
– Мне нужно выбраться отсюда, черт возьми, – твердил Коннор, расхаживая по палате. – Мне нужно обратно в мой взвод. Я нужен ребятам. Не могу быть здесь, когда Уэс… когда он… – Он схватился за голову. – Черт, проклятая головная боль!
– Спокойнее, – сказала одна из медсестер, ведя Коннора обратно к кровати. – Еще денек отдохнете, а мы проведем еще несколько тестов. Говорят, вас завтра выпишут.
Я отошла в сторонку, чтобы не мешать медсестре, пока та укладывала Коннора в постель. Он закрыл лицо здоровой рукой.
– И Уэс завтра будет здесь, – сказала миссис Дрейк. – Мы его наконец-то увидим. Как славно, правда?
– Славно? – Коннор приглушенно хохотнул. – Да я лучше окажусь где угодно, только не здесь. Да хоть в Сирии, черт возьми.
– Ты же не хочешь сказать…
Сенатор умолкла на полуслове: ее сын уснул, мгновенно, как будто его выключили.
– Что только что случилось? – спросила я.
– Так бывает, – ответила медсестра. – Солдаты, побывавшие в бою, могут засыпать очень быстро, в любое время, в любом месте. Давайте дадим ему отдохнуть. – Она жестом указала нам на дверь. – Кстати говоря, сенатор, с вами хочет поговорить доктор Майс.
