– Вы с Шеннон уже познакомились? – спросил я.
– Нет. – Мари огляделась. Народу в гостиной уже набилось столько, что не протолкнуться, хотя мебель мы сдвинули в стороны. – Но Карл падок на внешность, а значит, я ее вряд ли прогляжу. – По тону Мари сразу становилось ясно, что именно она думает о разговорах про внешность.
На выпускном в школе Мари должна была выступать с речью от лица выпускников, и директриса имела неосторожность охарактеризовать Мари как «не только умницу, но и потрясающую красавицу». Свою речь Мари начала так: «Благодарю вас. Я хотела бы самым лучшим образом отозваться о поддержке, которую вы оказывали нам последние три года, но не знаю, какие слова подобрать, поэтому лучше скажу, что вам очень повезло с внешностью». В зале послышались смешки, но слабые, с сарказмом она переборщила, и никто так и не понял, комплимент это или как.
– Ты, должно быть, Мари.
Мари посмотрела направо-налево и лишь потом вниз. Там, на три головы ниже, она увидела бледное лицо Шеннон и ее белоснежную улыбку.
– Пунша?
Мари вздернула одну бровь – видать, думала, что Шеннон вызывает ее на боксерский поединок, но потом Шеннон подняла поднос повыше.
– Спасибо, – поблагодарила Мари, – но нет.
– О нет! Ты проиграла в «камень-ножницы-бумага»?
Мари растерянно смотрела на нее.
Я кашлянул:
– Я рассказал Шеннон про местный обычай, когда решают, кому за руль садиться…
– А, вон оно как, – Мари натянуто улыбнулась, – нет, мы с мужем не пьем.
– Ясно, – сказала Шеннон. – Потому, что вы завязавшие алкоголики, или потому, что это для здоровья вредно?
Лицо у Мари вытянулось.
– Мы не алкоголики, но от алкоголя ежегодно гибнет больше народа, чем от всех войн, убийств и наркотиков, вместе взятых.
– Что ж, спасибо, – заулыбалась Шеннон, – что избавляете нас от войн, убийств и наркотиков.
– Я просто хочу сказать, что спиртное употреблять не следует, – пробормотала Мари.
– Наверняка ты права, – согласилась Шеннон, – но благодаря ему те, кто сегодня приехал к нам, хоть разговорились толком. Ты на машине?
– Разумеется. Там, откуда ты родом, женщины не водят машину?
– Водят, но ездят по левой стороне.
Мари неуверенно посмотрела на меня, будто спрашивая, нет ли тут подвоха.
Я опять кашлянул:
– В Барбадосе правостороннее движение.
Шеннон громко рассмеялась, а Мари снисходительно улыбнулась, как будто услышала неуклюжую детскую шутку.
– Ты, наверное, много времени и сил потратила, чтобы выучить язык своего мужа, Шеннон. Вы с ним не обсуждали: может, лучше ему было твой выучить?
– Хороший вопрос, Мари, но на Барбадосе говорят по-английски. А мне, естественно, хочется понимать, о чем вы тут шепчетесь за моей спиной. – Шеннон опять засмеялась.
Что вы, женщины, хотите сказать, когда говорите, до меня иногда не доходит, но сейчас я понимал: передо мной что-то вроде петушиных боев и мне лучше не влезать.
– К тому же норвежский мне нравится лучше английского. Английский – самый безнадежный язык в мире.
– То есть нравится больше английского, да?
– Идея латинского алфавита заключается в том, что графический символ передает определенный звук. Если, например, в норвежском, немецком, испанском, итальянском и других языках написать «а», то и читаться оно будет как «а». А вот в английском «а» может означать все, что угодно. Car, care, cat, call, ABC. Полная анархия. Эфраим Чемберс еще в восемнадцатом веке считал, что ни в одном языке нет настолько нелогичной орфографии, как в английском. А я, когда еще ни слова не знала по-норвежски, читала вслух Сигрид Унсет, и Карл все понимал! – Шеннон рассмеялась и посмотрела на меня. – Это норвежский следовало бы сделать языком международного общения, а не английский!
– Хм, – откликнулась Мари, – но если для тебя равноправие не пустой звук, зря ты Сигрид Унсет читаешь. Она – реакционная антифеминистка.
– О, а у меня сложилось впечатление, что Унсет – феминистка второй волны, как Эрика Лонг, но опередившая свое время. Спасибо за совет, но я стараюсь читать и тех авторов, с чьим пунктом зрения я не согласна.
– Точкой зрения, – снова поправила ее Мари. – На язык и литературу у тебя немало времени уходит – это я прекрасно понимаю, Шеннон. Тебе, наверное, лучше будет пообщаться с Ритой Виллумсен и нашим доктором Стэнли Спиндом.
– Лучше? Лучше, чем что?..
Мари ненатурально улыбнулась:
– Или, возможно, твой норвежский еще где-нибудь пригодится – например, работу найдешь. Вольешься в местное общество?
– К счастью, работу искать мне не понадобится.
– Да, пожалуй, ты права, – согласилась Мари, и я понял, что она опять готовится напасть. В ее взгляде читалось высокомерие и презрение – все то, что она так хорошо скрывала от односельчан. – У тебя же есть… муж.
Я посмотрел на Шеннон. Пока мы тут стояли, кто-то взял несколько бокалов у нее с подноса, и сейчас она переставляла оставшиеся, чтобы поднос не перевернулся.
– Мне не понадобится искать работу, потому что она у меня уже есть. Я могу работать дома.
Мари сперва удивилась, но потом удивление сменилось разочарованием.
– И что это за работа?
– Я рисую.
Мари снова просияла.
– Рисуешь! – повторила она с напускным воодушевлением, словно, если уж тебе настолько не повезло с профессией, тебя необходимо поддержать. – Ты художница, – с сочувствием в голосе заключила она.
– Не уверена. Возможно, в хорошие дни – да. А ты чем занимаешься, Мари?
Мари на секунду растерялась:
– Я политолог.
– Потрясающе! А здесь, в Усе, это востребованная профессия?
Мари улыбалась так, как улыбаются, когда что-то болит:
– Прямо сейчас я мама. У меня близнецы.
Шеннон недоверчиво ахнула:
– Неужели правда?!
– Да, я не вр…
– А фотографии?! Есть у тебя фотографии?
Мари искоса, сверху вниз взглянула на Шеннон. И замешкалась. Возможно, ее волчий взгляд оценивал, стоит ли отказать. Крошечная, похожая на птенца одноглазая женщина – насколько она опасна? Мари вытащила телефон, нажала пару кнопок и протянула его Шеннон, а та издала восхищенное «о-о-о» и всучила мне поднос с бокалами, чтобы взять телефон поудобнее и лучше разглядеть близнецов.
– А скажи, Мари, что надо сделать, чтобы родить вот таких?
Не знаю, искренне ли говорила Шеннон, но если и нет, то сыграла она первоклассно. По крайней мере достаточно хорошо, чтобы Мари Ос пошла на перемирие.
– А еще есть? – спросила Шеннон. – Можно полистать?
– Э-хм, да, пожалуйста.
– Обойдешь гостей, Рой? – попросила Шеннон, не сводя глаз с телефона.
Я обошел гостиную, проталкиваясь между гостями, но бокалы разбирали быстро, так что мне и беседовать ни с кем не пришлось.
Когда поднос опустел, я вернулся на кухню, где тоже топтался народ.
– Привет, Рой. Я у тебя там коробку со снюсом видел – возьму одну штучку, ладно?
Это был Эрик Нерелл. Зажав в руке бутылку пива, он привалился к холодильнику. Эрик тягал штангу, а его голова на толстой, накачанной шее была такой крошечной, что казалась каким-то шейным отростком, на котором торчал густой светлый ежик упругих, как спагетти, волос. Плечи плавно переходили в два, словно наполненных воздухом, бицепса. Эрик служил в парашютных войсках, а теперь владел единственным приличным заведением в деревне – «Свободное падение». В помещении, где раньше располагалась кофейня, он оборудовал бар с дискотекой и караоке, где по понедельникам играли в бинго, а по средам проводились викторины.
Вытащив из кармана коробочку «Берри», я протянул ее Эрику. Тот сунул пакетик под верхнюю губу.
– Просто интересно, какой у него вкус, – сказал он, – я американский снюс больше ни у кого не видел. Ты его где вообще берешь?
Я пожал плечами:
– Да много где. Если кто-то едет оттуда, прошу прихватить.
– Прикольная коробочка, – он вернул ее мне, – а сам ты в Штатах не бывал?
– Не-а.
– Я еще все хотел тебя спросить: почему ты кладешь снюс под нижнюю губу?
– The American way[3 - По-американски (англ.).], – ответил я, – папа так делал. Он говорил, что под верхнюю губу снюс кладут только шведы, а каждому известно, что во время войны шведы в штаны наложили.
Эрик Нерелл засмеялся, отчего верхняя губа у него оттопырилась еще сильнее.
– Ну и телочку братец твой отхватил.
Я не ответил.
– И по-норвежски она так шпарит, что аж страшно.
– Ты что, разговаривал с ней?
– Спросил только, танцует ли она.
– Спросил, танцует ли она? С какой стати?
Эрик пожал плечами:
– Да она на балерину похожа. На такую фарфоровую – разве нет? И родом с Барбадоса. Калипсо, все дела… Как уж этот танец называется? Вспомнил – сока!
Видать, лицо у меня сделалось такое, что он заржал:
– Да ладно тебе, Рой, расслабься! Она не обиделась, сказала даже, что попозже нас научит. Ты видал, как соку танцуют? Сплошной секс!
– Ладно. – Я решил, что совет полезный. Надо и впрямь расслабиться.
Эрик отхлебнул пива и тихо рыгнул в кулак. Вот что брак с людьми творит.
– Не знаешь, сейчас камнепады в Хукене часто бывают?
– Без понятия, – ответил я, – а ты почему спрашиваешь?
– Тебе никто не сказал, что ли?
– О чем не сказал? – На меня дохнуло холодом, будто сквозь потемневшие оконные рамы в дом просочился ветер.
– Ленсман собирается запустить к стене дрона и рассмотреть получше. И если там все безопасно, то спустимся по веревке к обломкам. Пару лет назад я бы и глазом не моргнул, но сейчас Гру вот-вот родит, это наш первенец, так что я пас.
Нет, это не просто холодный сквозняк. Это ведро ледяной воды мне на голову. Обломки. «Кадиллак». Он там восемнадцать лет пролежал. Я покачал головой:
– Со стороны-то оно, может, все как надо, но я слыхал, там и камнепады случаются. Причем то и дело.
Эрик вроде посмотрел на меня – и вроде как задумчиво. Не знаю уж, о чем он там думал – о камнепадах или правду ли я говорю, а может, обо всем сразу. Он ведь слыхал, что случилось, когда из Хукена доставали тела мамы с папой. Тогда вниз спустились двое альпинистов из службы спасения в горах и положили тела на носилки – носилки ударялись о скалу, но выдержали, все обошлось. Несчастье случилось, когда они сами вверх полезли. Тот, кто полез первым, расшатал камень, он упал вниз и раздробил плечевой сустав второму – тому, кто страховал. Мы с Карлом стояли на Козьем повороте, за врачами из скорой помощи, спасателями и ленсманом, и лучше всего мне запомнились крики. Самого альпиниста я не видел, а крики его в чистом, тихом вечернем воздухе слышно было хорошо. Медленные, размеренные, даже словно бы тихие по сравнению с болью, они отскакивали, пружиня, от скал там, внизу, похожие на деловитое карканье воронов.
– Охренеть, это ж он речь говорит! – ахнул Эрик.
В гостиной послышался голос Карла, и народ потянулся туда. Я нашел себе местечко в дверях. Хотя Карл был на голову выше остальных, он все равно встал на стул.
– Дорогие, дорогие друзья! – громко проговорил он. – Как же круто вас всех снова видеть. Пятнадцать лет… – Он умолк, чтоб все мы оценили услышанное. – Большинство из вас видели друг дружку каждый день, поэтому вы не замечали, как постепенно меняетесь. Как мы постарели. И скажу раз и навсегда: глядя на вас, ребята… – он перевел дыхание и весело оглядел собравшихся, – я понимаю, что сохранился намного лучше.
Смех и громкие возмущенные выкрики.
– Да-да! – заявил Карл. – И это вдвойне странно, если учесть, что я тут единственный, за чью внешность вообще стоило опасаться.
