Смугловатый от загара, как дорогой старинный пергамент с золотистым оттенком, но моложавый на вид Джексон Лаветт стоял на коленях во дворе, напевая скрипучим голосом какую-то песню, и заделывал брешь в пробитой стенке колодца.
– Оставь ее на крыльце, – сказал он, едва взглянув на меня.
Я повернула к лестнице, слезла с мула, но поводья держала в руках. Внутри вьюков отыскала потрепанную копию «Мольбы по старому шахтеру». Я экспериментировала с книгами, стараясь угодить каждому читателю. Но с таким скудным ассортиментом было невозможно подобрать материал абсолютно для каждого человека. К тому же, я появлялась в Центре всего раз в месяц. Вслед за Коббом из кожаного мешка выпали еще две книги и оказались на траве рядом с Юнией.
– Тише, тише, – продолжала я успокаивать мула, от страха вытянувшего ноги. Я нагнулась за книжками под копытами и, не отпуская поводья, постучала ей по коленям, чтобы она отошла назад.
Мистер Лаветт пришел на выручку, взявшись за уздечку. Не успела я предупредить о буйном нраве Юнии, как она тут же, вытянув назад уши, укусила его.
Он отдернул руку, тихо ругнувшись про себя, и стал успокаивать рану, тряся запястьем.
– Простите, сэр. Простите! У нее выдался ужасный день, – извинялась я, от досады слегка ударив ее по крупу. – Мне очень жаль. Просто она, как бы это сказать… не очень любит людей. – Я полезла в сумки за старым бинтом, предложив его мистеру Лаветту.
– У меня есть кое-что получше, – отмахнулся он, взяв с перил кувшин, и промыл прозрачной жидкостью свою рану. – Алкоголь вылечит быстрее.
Я полезла в карман за семенами Ангелины. – Миссис Моффит просила вас передать это доктору в качестве оплаты за прием. Ее мужу нужна помощь.
– Я пока не собирался в город, – он скорчил гримасу, посмотрев на рану, и пока обматывал больную руку куском тряпки, ловил на себе мои робкие взгляды.
– Он в очень плохом состоянии.
Наши взгляды встретились, и я уже не могла отвернуться. В его глазах таилась живость и энергичность, однако никакой игривости в них вовсе не было. Скорее что-то более серьезное: рисковость и азарт, но при этом его взгляд источал смелость и безобидность, даже я была не в состоянии вызвать у него ни отвращения, ни страха, ни желания убивать. На лице читалось любопытство, потерянность и другие отдаленные чувства, которые я не могла вспомнить, но которые каким-то странным образом запали в его душу и навсегда там остались.
Он перевел взгляд на руку, чтобы снова осмотреть рану.
– Его подстрелили, сэр. Он серьезно ранен. – Опустив голову от собственной наглости, я почувствовала, как лицо вместе с ушами заливается синей краской, и спрятала руки за спиной, вспоминая оленьи перчатки отца, которые сейчас пришлись бы очень даже кстати.
– Нечего было красть чужих куриц, – простодушно сказал он, рассматривая мое платье.
Я убрала семена обратно в карман пальто, нервно перебирая пальцами по крохотному свертку. Слишком высокая цена для обычного воришки, чтобы отрывать себя от дел и ехать ради него несколько часов до города и обратно. Мистер Лаветт не видел в этом смысла. Зато я буду в городе через пару недель и тогда передам все доктору.
Довольный своей повязкой на руке, он вытащил из кармана нож.
Боясь, что он решил отомстить, я отступила, притянув к себе Юнию за поводья.
– Значит, Юния? – он начал дразнить мула ножом, следя за его реакцией. – Так зовут эту старушку?
Юния прижала уши и выбросила вперед переднюю ногу. Мистер Лаветт успел увернуться, немного недооценив ее характер.
Ругаясь, я снова дернула за поводья.
– Так ты встречаешь новых друзей? – спросил мистер Лаветт, взяв яблоко с крыльца. Он отрезал от него кусок и протянул мулу.
Юния повернула голову, искоса смотря на него и фрукт. И в тот момент, когда казалось, что ничего не произойдет, она все-таки подалась вперед и забрала все яблоко.
– Юния! – закричала я, испугавшись, что теперь он точно будет ее лупить или придумает еще чего хуже.
Но он лишь засмеялся и убрал нож в карман. – Какая у тебя заботливая хозяйка. Она дорожит тобой. Я тебя угощу чем-нибудь, если еще раз привезешь мне книжную даму. Обещаю.
Хлопая ушами и жуя яблоко, Юния внимательно рассматривала мистера Лаветта. Никогда раньше этот мул не проявлял симпатию к мужчинам после тех страданий, которые причинил ему Чарли Фрейзер со своим кузеном.
Мистер Лаветт поднял с земли копию «Мольбы по старому шахтеру». – А есть что-нибудь еще? Мне нравится Кобб, но я уже прочитал его, когда уезжал на запад.
Старый писатель Ирвин Ш. Кобб, который родился у нас в Кентукки, пользовался особой популярностью среди мужчин за свой непревзойденный юмор. Помню, как Па любил читать его истории о пожилом священнике-судье.
– Не сегодня, сэр. Остальные книги уже заказаны. Я довольствуюсь лишь тем, что привезет почтальон. Попробую принести что-нибудь еще в следующий понедельник. У вас будут пожелания?
– Давно хотел почитать Джона Стейнбека, его последние произведения.
– Я хожу в Библиотечный центр каждый второй вторник. Постараюсь подобрать вам нужную книгу.
Мне нравилось искать материал для читателей, а не брать все подряд у курьера.
– Благодарю. А вы много читаете?
– Да, сэр. Я начала читать с тех времен, когда научилась самостоятельно держать в руках книгу, и пока не думаю останавливаться на достигнутом. Мама обучала меня по семейной Библии, старым газетам, брошюрам и псалтырю. Она заставляла отца собирать пустые банки из-под масла и мусорные контейнеры, на которых была напечатана реклама. Все ради того, чтобы меня выучить.
– Мои родители делали то же самое, – подметил мистер Лаветт, смотря на горы и погрузившись в теплые воспоминания о том времени.
Интересно, была ли его мама заядлой читательницей. Моя мама не заканчивала школу, но знала не меньше тех, кто ее посещал. Многие книжки перешли ей от деда-француза, но у нее была также и своя небольшая библиотека из восьми книг, на которые отец откладывал каждую монету. Мама настаивала на моей грамотности. Отец был не против и даже соорудил угловую полку для книг, хотя сам особой любви к чтению не испытывал. Он любил листать газетные или журнальные статьи, повторяя одно и то же: «Книга – это хитрый вор, крадущий наше время. Куда лучше пообщаться с людьми».
Мне было приятно узнать, что этому читателю так нравилась литература. Странно, что он вообще умел читать и интересовался этим занятием, поскольку многие мужчины в наших окрестностях предпочитали журналы о механике или каталоги.
Одни напрочь отказывались от любой макулатуры, других вынуждали обстоятельства в виде писем, приходящих от сыновей с фронта. Но потом мне пришла в голову мысль, что этот человек наверняка образован: ведь он же построил на западе целую плотину.
– Как я скучал по книгам, – сказал мистер Лаветт. – Очень жду новых поступлений. Я бы хотел взять сразу несколько, если такое возможно.
– Постараюсь, сэр.
– А ты быстро ходишь, – обратился он к Юнии, – Говорят, ты не любишь людей? Но после того вкусного яблочка, может, уже передумала? – он взглянул на меня вполоборота. – А вы?
– Простите, сэр? – спросила я, подбирая упавшие книги.
– Вы… я вижу, любите книги. А люди вам нравятся?
– Думаю, мне пора идти. Уже заждались другие читатели. – В моем списке оставалась школа, мистер Прайн, семейство Смитов и Лоретта Адамс. Еще можно было нагнать упущенное время.
– Называйте меня Джексон, – он сделал шаг ко мне навстречу. – А вы должно быть…
Обнажив зубы, Юния взвизгнула, как привидение, и протиснулась между нами. Она отталкивала его и клацала зубами, пытаясь еще раз ущипнуть.
И снова я была благодарна ее упрямству.
– Кюсси Мэри, но люди меня зовут также Васильком, – пробормотала я, спрятавшись за седло, и, закончив складывать книги во вьюк, залезла на мула.
– Василек, – медленно протянул он, поглядывая на мои руки и лицо. – Красивое имя, напоминает синюю стрекозу. И ало-голубые коллинзии. – Он кивнул подбородком в сторону старого дерева, облаченного в юбку из полевых цветов синего и белого цвета.
– Тише, – шептала я Юнии, не зная, что на это ответить. Мое синеющее лицо говорило ярче любых слов. Предполагая, что он в ужасе от моего цвета кожи заберет свои слова обратно, я, немного придя в себя, уже чуть более уверенно снова выдавила из груди «Тише».
– Будь осторожна, – похлопал он мула по крупу.
Юния завиляла хвостом и навострила уши.
Я ударила по бокам, однако она стояла как вкопанная. Мистер Лаветт внимательно смотрел на меня. Всем весом я вжалась в седло и снова ударила по крупу, но мул упрямо никуда не двигался, испортив наш изящный уход.
– До свидания, Кюсси Мэри, – попрощался он, и его лицо озарила улыбка, которую в этот раз было видно даже во взгляде.
– Вперед! Я широко раздвинула ноги и сильнее ударила мула: от резкого хлопка стремянным ремнем все мое тело стало стыдливо заливаться синей краской.
Юния зафыркала и поскакала рысью.
– Джексон Лаветт, – прошептала я спустя несколько минут, убедившись, что мы ушли достаточно далеко от его хижины, и сделала остановку. – Что ты думаешь о нем?
Подняв верхнюю губу, Юния вдыхала свежий ветер, пропуская его через свои большие красивые зубы.
Глава 7
Когда мы ушли от Лоретты Адамс, последнего читателя на сегодня, на горы складками ниспадала тень от темных туч из угольной пыли. Юния прискакала домой, ни разу не споткнувшись.
Я сняла уздечку, седло, вьюки и повесила все внутри крошечного сарайчика, который Па с большой неохотой сколотил для нее.
Наслаждаясь свободой, Юния каталась по траве у входа. Спустя пару минут я почистила копыта и пустила ее в стойло. Заметила на шкуре несколько царапин и обработала их мазью. Закрыв створку, подложила сена к ее окну. Она просунула морду в крохотную щелку и обнажила зубы.
– Долгий день, – устало сказала я, пощекотав ее висящие уши. – Мне тоже надо отдохнуть. – Она смотрела на меня с важным видом, подпихивая головой руку.
Взяв домой ведро воды и вьюк, я поторопилась на крыльцо.
Остановившись у входа, прижалась к двери, с ужасом вспоминая о длинной ночи без Па, когда он, уходя в шахту, оставлял вместо себя одиночество. Оно не ощущалось во время работы, но стоило ступить на порог собственного дома, как на горизонте уже маячила пустота, за которой наступала беспросветная темнота.
Журчали воды нашего ручья, плавно обтачивая камни, прижатые сырыми клубами тумана. Я глубоко вдохнула ночной воздух, чтобы забыть обо всех проблемах и Фрейзере, притаившемся в лесу. Иногда, когда небо было ясным, я любила сидеть на улице вместе с Юнией и наслаждаться звездами до тех пор, пока ко мне не возвращалось дыхание и силы вернуться обратно в дом.
Наверное, отец услышал, как я приехала. Кашляя, он позвал меня к себе.
– Добрый вечер, Па, – поздоровалась я, стараясь добавить хоть каплю живости в свое приветствие, и опустила ведро с вьюком.
Отец только что проснулся. Зевая, он размял подбородок, покрытый щетиной, и надел рабочий халат поверх длинных панталон.
– Припозднилась ты сегодня.
– Прости. Слишком насыщенный день.
– Что-то случилось? – его испачканные углем брови выражали беспокойство.
– Эм… нет, конечно, – соврала я, стараясь спрятать ложь за наигранной улыбкой. – Просто в первый день выдался такой длинный маршрут. Я пыталась нагнать упущенные страницы и побольше почитать людям.
Мне не хотелось рассказывать об инциденте с Вестером Фрейзером. Одно дело, когда на твою территорию проникает незваный гость, и в таком случае закон Кентукки защищает от насилия людей любого цвета. Но мы, синие, боимся наказывать нарушителей, если они совершили преступление на чужой земле.
Так уже несколько лет страдали «васильки», которые боролись за справедливость, отстаивали честь близких, давали отпор своему недоброжелателю – все эти смельчаки получали розгами по спине или вовсе пропадали без вести в горах. Дядя отца был одним из таких бедняг, которого столкнули в заброшенную шахту за то, что он избил мужчину, пристававшего к его жене. Никто не мог найти останки Колтона целых пять лет.
А еще бывали и такие случаи: думая, что я сплю или не слышу их, люди перешептывались между собой, обсуждая других синих страдальцев, которых вешали за безобидные вещи, например, якобы, за клевету на белых людей.
– Я была у нового читателя. Его зовут мистер Лаветт.
– Он тебе навредил?
– Нет, ничего такого. Он… – Какой? – очень милый человек. Ездил на запад, чтобы построить плотину для нашего президента. А еще купил старую ферму. Мистер Лаветт обожает книги. Я одолжила ему кое-что из Кобба.
Па молча сидел на кровати, пытаясь завязать шнурки, которые никак ему не поддавались. Наконец он кивнул в сторону печки. – Помоги мне с бобами. Ты приготовила их еще с утра.
Выдохнув с облегчением от того, что он был не в том настроении, чтобы ворчать по поводу моей работы, я направилась к печке. Под ногами скрипели старые прогнувшиеся доски. Я взяла два отрезанных куска булки, которую испекла накануне, и зачерпнула из котелка немного бобов, выцедив из ложки воду. Раздавила бобы, размазала их по хлебу и убрала получившиеся бутерброды в жестяную коробку, добавив в нее яблоко и жилистую морковь.
– Я заварю тебе чаю.
– У меня нет времени. Уже опаздываю.
– Очередное собрание профсоюза?
– Угу.
– Мама говорила, что они опасны.
– Это не женское дело.
– Но я переживаю за тебя. А вдруг будет еще одна забастовка, тогда люди снова начнут умирать. В последней стачке погибло три шахтера, еще несколько были избиты и навсегда остались калеками. Охранники Компании опять возьмутся за оружие и будут расстреливать всех зачинщиков. Мне страшно.
– Доченька, посмотри на ужас, в котором мы живем. Да, они убийцы, настоящие головорезы, которых Компания наняла себе в охрану. Но что-то же нужно делать. Все было еще хуже до их приезда, – Па закашлял. – Мы пашем по семнадцать часов в черной каменной дыре за жалкие гроши, боясь очередного обрушения или взрыва, который станет огненной могилой. У нас уже стерты в кровь ноги. Черт возьми, даже твой мерзкий мул ценнее наших жизней. Вспомни моего старшего брата.
Я тогда была слишком маленькой и толком ничего не помнила. Рабочие обманом заманили Даниэля в шахту, сказав, что уже отправили туда мула, они поступили так только потому, что Компания уже потеряла одно животное две недели назад. Даниэль вошел внутрь с фонарем, затем раздался взрыв. Он кричал о помощи, но люди Компании не могли его выкопать: слишком велик был риск еще одного обвала. Два дня и две ночи Па стоял рядом и разговаривал с братом через крошечную щель в обломках камней, пока тот лежал в холодной темной пучине шахты, страдая от сильных ожогов и моля о пощаде. На третье утро, когда Даниэль умолк, люди Компании все же пробились сквозь завал и позвали священника отпеть его душу.
– Вчера они отстранили от работы Джону Уайта: на его мула упала опора арки и сломала спину. У самого Джоны конечность ободрана до самой кости, – сказал отец с грустью в глазах.
Я взялась за свою руку, которую сломал Фрейзер, и ужаснулась страданиям, через которые пришлось пройти этому бедняге и его мулу.
– А начальник лишь проворчал, что тот купил себе дохляка, и вычел неустойку из зарплаты. Потому что нельзя убивать или калечить мулов Компании, кроме случаев утечки газа. Иначе они отстранят тебя от работы или вообще уволят, – продолжал Па уже надтреснутым голосом, щелкая пальцами. – А вот если рабочий потеряет руку или подохнет в этой чертовой дыре, они даже и глазом не моргнут. Просто наймут другого. Они истребляют мужчин Кентукки, мужчин нашей земли, – он снова закашлял. – Они теряются здесь, доченька. Эти следы из грязи и навоза, которые пересекают город и пропадают здесь, в гиблых коричневых горах. Здесь, – от рвущегося наружу гнева у отца сводило челюсть. Он снова откашлялся, – Здесь, в этой богом забытой дыре! Эти кровопийцы сначала высосут из нас все соки, разжирев на нашем же труде, и только потом, может быть, снимут хомут с шеи.
– Пусть пойдет кто-нибудь другой. Почему всегда ты? У тебя уже не было выходного больше месяца.
– Именно поэтому идти должен я. – Он застегнул подтяжки на груди, дернув плечами. Я отдала ему коробку с обедом и надела на голову каску со старой карбидной лампой.
От нервов уставшее лицо отца покрылось морщинами, а ведь смена еще даже не началась. До шахты он ходил пешком, каждый раз преодолевая по пять миль. Мне хотелось, чтобы он подружился с Юнией и ездил на ней до работы, но он напрочь отвергал это предложение со словами: «Я лучше пройду несколько сотен миль босиком по колючему шиповнику, чем сяду на это проклятое недоразумение».
– Поедешь на этой неделе в Центр? – спросил он, уже стоя в дверях.
– Нет, через две недели, – ответила я, взглянув на прибитый к стене календарь, на котором стояла отметка у второго вторника мая.
