Офицер кивнул, явно успокоенный моей глупостью. Такая и врать-то не умеет! Повернулся, пошёл к двери. И тут кто-то снова дёрнул меня за язык.
– Господин… господин тысячник! – окликнула я, опустив глаза, как подобает приличной девушке в разговоре с офицером. Между тем смотрела я в упор в глаза Змею. Его лицо чуть дрогнуло – узнал? – Этот шпион… За что его разыскивают?
Офицер обернулся с порога:
– За измену.
Я вопросительно подняла брови, по-прежнему глядя в лицо чужаку. Тот подмигнул, и я невольно ответила улыбкой:
– Я буду следить, господин тысячник!
Когда стук копыт на улице затих, я подала чужаку руку, и он поднялся на ноги.
– Измена? – прищурилась я.
– А ты ловко выкручиваешься, – заметил Змей, – хоть и не врёшь.
– У меня немалый опыт… – Ощутив его пальцы на запястье, я отняла руку и тут заметила на белой рубашке алое пятно, такое же, как на прилавке. – А ну-ка повернись! – Посмотрела и ахнула: рубашка на спине вся промокла от крови. – Не хочу тебя расстраивать, но ты, похоже, ранен.
– Ах да… – Он пошатнулся и ухватился за прилавок. – Совсем забыл.
Глава 4
На случай, если ещё кто-нибудь войдёт, мы уселись на пол за прилавком. Окровавленная рубашка присохла к телу, и её приходилось срезать ножом. На широких плечах чужака бугрились мышцы, грудь вздымалась и опадала в такт частому, прерывистому дыханию. Мне померещился запах дыма от вчерашнего пожара.
Я потянулась и достала с полки бутылку с крепкой настойкой. Запасов спиртного у нас было больше, чем воды. Плеснула на чистый уголок рубашки и провела сзади по плечу, но раненый даже не поморщился.
– Ты не обязана мне помогать, – нахмурился он, помолчав. – Слышала, что сказал заботливый господин тысячник Нагиб? Я опасен.
– Не больше, чем он сам! – прыснула я. – Не признаваться же, что Синеглазый Бандит остался в долгу перед неким Змеем. – Кроме того, – я подняла руку, – у меня есть нож.
Он замер, ощутив лезвие у самого горла. Волоски на затылке встали дыбом. Затем рассмеялся:
– Да уж… – Лезвие чуть царапнуло дёрнувшийся кадык, словно опасная бритва. – Я тебя не обижу.
– Я знаю, – буркнула я, постаравшись подпустить в голос угрозы, и занялась пробитым плечом, пытаясь нащупать пулю.
Ощутив кончик ножа в ране, чужак напрягся, но не издал ни звука. Я заметила у него на спине татуировку и легонько провела по ней кончиками пальцев. В ответ на прикосновение мышцы его затвердели, и по моей руке пробежала дрожь.
– Это чайка. Так назывался первый корабль, где я служил, – «Чернокрылая чайка». Идея мне в то время казалась удачной, – стал объяснять он, и птица зашевелилась в такт его словам.
– И что ты делал на том корабле?
– Что и все – ходил под парусом.
Мои пальцы ощутили его растущее волнение. Он глубоко вздохнул, и нарисованная птица будто бы взмахнула своими узкими длинными крыльями. Я смущённо отдёрнула руку, и дыхание его стало успокаиваться.
– Похоже, мышцы плеча не порваны, – вынесла я вердикт, подвигав кончиком ножа. – Теперь не шевелись!
Я упёрлась локтями в бока раненого. Он тяжело задышал, татуировка с компасом у другого плеча мерно двигалась вверх-вниз. Наконец пуля выпала и покатилась по полу, плеснула кровь, и я проворно зажала отверстие скомканным лоскутом рубашки.
– Сейчас наложу швы…
– Да ну, и так буду хорош.
– А со швами – ещё лучше.
Он хохотнул, превозмогая боль.
– Ты училась хирургии?
– Нет, – покачала я головой, обрабатывая настойкой края раны. Затем достала с полки моток грубых желтоватых ниток и иглу. – Просто трудно жить здесь и не пообщаться с несколькими десятками словивших пулю.
– Да здесь и всех жителей ненамного больше.
– Вот именно! – кивнула я и ощутила его улыбку, хоть и не видела лица.
Игла проткнула кожу, раненый зашипел и царапнул ногтями пол. У меня на языке вертелся вопрос, и я не выдержала:
– Как ты мог изменить султану, если сам не мираджиец?
– Я родился здесь, – ответил он, помолчав.
– Что-то непохоже. – Кому и как мог изменить наёмный шпион, я спрашивать не решилась. Захочет – сам расскажет.
– Не совсем здесь… В Измане. – Упоминание о столице заставило меня вздрогнуть: слишком близка была вчера заветная мечта. – Моя мать была родом из страны под названием Сичань, там я и вырос.
– Какая она, эта Сичань?
Чужак снова помолчал.
– Как объяснить, если ты никогда не видела дождя? – начал он наконец. – Представь, что с неба то и дело льётся вода, а воздух всегда душный от влаги и мокрая одежда липнет к телу. – Мои руки лежали на его обнажённых плечах, которые вздымались в такт тяжёлому дыханию. – Здесь вокруг один сухой песок, а там везде зелень и вода. Бамбук растёт так быстро и мощно, что опрокидывает дома, даже городские… Как будто старается вернуть себе свою землю… Из-за духоты женщины ходят с бумажными веерами, такими яркими и красочными – глаза разбегаются. Мы прыгали в море прямо в одежде, чтобы спастись от жары, но повсюду было столько кораблей, что свободное место трудно найти. Корабли приходят со всего мира: альбийские с резными обнажёнными наядами на бортах, свейские с укрытиями от холода… А сичаньские похожи на драконов и сделаны целиком из одного ствола дерева. Деревья там бывают выше, чем башни в Измане.
– Если там такие чудеса, то что ты делаешь здесь, у нас? – вздохнула я. – Не скажешь?
– Нет… – Он поморщился от нового укола иглы. – А ты вряд ли расскажешь, что тебя заставило соврать доблестному тысячнику Нагибу аль-Оману.
– Пожалуй… – Моя игла застыла в воздухе. – Нагиб аль-Оман? Не сынок ли это нашего султана, случайно?
– Откуда ты знаешь? – Он сжал зубы в ожидании нового стежка.
– Каждый знает о мятежном принце… и обо всех остальных, кто боролся за титул наследника.
Когда Оман ещё только взошёл на трон, одна из самых красивых жён родила ему сына Ахмеда. Мальчик рос крепким и сообразительным, и, хотя гарем пополнялся и сыновей у султана прибавлялось, Оман всегда благоволил к Ахмеду. Три года спустя та же самая жена родила дочь, но не ребёнка, а джинна-полукровку с алой гривой на рогатой голове, чешуёй и когтями. Султан лично забил изменницу до смерти, но в ту же ночь и Ахмед, и его новорождённая сестра-чудище бесследно исчезли. Четырнадцать лет спустя пришло время для состязаний за титул султима, наследника трона. Так повелось в Мирадже испокон веков. Участвовать полагалось двенадцати старшим сыновьям султана. С тех пор прошло больше года. Моя мать была ещё жива. Когда новость дошла до Пыль-Тропы, то делать ставки потянулись даже те, кто искренне считал это грехом.
В день состязаний двенадцать старших прин-цев выстроились в ряд на площади у дворца, и посмотреть на них собралась вся столица. И тогда вдруг появился тринадцатый. Когда он откинул капюшон плаща, перед зрителями предстала настолько точная копия султана Омана в юности, что никто не мог усомниться в подлинности претендента. Какие бы подозрения ни возбудило внезапное возвращение принца, отменить традицию было невозможно.
Он имел полное право участвовать, а потому самого младшего претендента из состязаний исключили. Его звали Нагиб. Я запомнила имя, потому что очень многие у нас в Пыль-Тропе ставили на то, что младший погибнет первым. Скорее всего, так бы и вышло, если бы блудный братец своим возвращением не спас Нагибу жизнь.
Огромный лабиринт в дворцовом саду, полный хитрых ловушек, Ахмед прошёл быстрее всех, а затем легко выиграл испытание на сообразительность, отгадав все загадки придворных мудрецов. Когда дошла очередь до испытания оружием, он одолел всех по очереди братьев, пока не остался один на один с самым старшим сыном султана – принцем Кадиром.
Они сражались целый день, и в конце концов старший сдался. Ахмед сохранил тому жизнь, но, едва он повернулся, готовый принять от отца знаки султима, Кадир поднял саблю и коварно напал на брата сзади. Ахмеда спасла единоутробная сестра-полуджинн, стоявшая в толпе. Отбросив человеческую личину, она своей магией отвела смертельный удар.
Султан пришёл в неописуемый гнев, объявил султимом Кадира, а Ахмеда приказал казнить, но молодой принц с помощью сестры бежал в пустыню и поднял мятеж против отца. Новый рассвет, новые пески!
Я затянула последний шов и отрезала ножом остаток нити. Чужак повернулся, и мой взгляд впервые упал на его обнажённую грудь. Почему-то захотелось отвернуться, хотя глупо, конечно, – у нас в посёлке мужчины частенько щеголяли без рубашек. Но этот был не наш, незнакомец, и прежде я не стала бы обращать внимания на мышцы рук и живота или татуировку в виде солнца над сердцем.
Он взглянул на меня в быстро сгущавшихся сумерках.
– Я даже не знаю твоего имени…
– А я – твоего. – Откинув с лица волосы тыльной стороной ладони, чтобы не перепачкаться кровью, я принялась оттирать руки скомканной рубашкой, смоченной в настойке.
– Меня зовут Жинь, – сказал он.
– Что, так вот прямо и зовут? – улыбнулась я.
Таких имён мне в жизни слышать не приходилось. Опять фальшивое, как вчера?
– А что? – Чужак неловко дёрнул раненым плечом и скривился от боли. Живот напрягся, и над поясом показался уголок ещё одной татуировки. От внезапного любопытства у меня по спине побежали мурашки. – Имя как имя…
– Точно не врёшь? – Я бросила испытующий взгляд на его лицо.
Он криво усмехнулся:
– Лгать грешно, ты разве не знаешь?
– Да уж слыхала.
Его тёмные глаза впились в меня, заставив вдруг смутиться.
– Не случись тебя – я был бы сейчас мёртв.
Я могла бы ответить то же самое. Могла пошутить, назвавшись Оманом, или Синеглазым Бандитом, или ещё как-нибудь. Но я не стала спешить.
– Меня зовут Амани, Амани аль-Хайза. – Человеку с такой улыбкой доверять трудно. Она неудержимо тянула меня в дальние края, о которых он рассказывал, и в то же время лишала всякой надежды туда попасть. – Если подождёшь, принесу тебе другую рубашку, – добавила я, с трудом отводя взгляд от его обнажённой груди.
– Сюда могут опять прийти солдаты. – Он почесал в затылке, и татуировка на животе стала чуть виднее – кажется, какое-то животное. – Лучше бы мне поскорее смыться.
– Да, пожалуй. – Я заставила себя отвернуться. Как можно доверять чужеземцу со странным именем, даже если он спас тебя от смерти? Второй день всего знакомы… И всё же этот Жинь нравился мне больше, чем те, кого я знала от рождения. Надо выбирать: на кону стоит будущее. – А ещё – взять меня с собой.
– Нет. – Он ответил так быстро, словно знал, что я скажу, прежде меня самой. Глядя в сторону, продолжил: – Я в долгу перед тобой – обязан тебе жизнью и не хочу губить твою.
– При чём тут это? Возьми меня с собой, вот и всё, о чём я прошу.
Его глаза вновь захватили меня в плен.
– Ты даже не знаешь, куда я собрался.
– Мне всё равно. – Я придвинулась ближе, не в силах сдерживать себя. – Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Где хотя бы есть поезда и приличные дороги. Тогда мы будем в расчёте, и я сама доберусь до Измана. Здесь мне делать нечего, так же как и тебе.
– А чем займёшься там?
Я дёрнулась как ужаленная.
– Что-нибудь да найду – уж точно больше, чем в этой дыре! – Жинь неуверенно хохотнул, и я поспешила использовать преимущество: – Ну пожалуйста! Разве тебе никогда не хотелось чего-нибудь так сильно, что уже нельзя терпеть? Мне надо, надо убраться отсюда, и как можно скорее! Я тут задыхаюсь!
Он глубоко вздохнул в явной нерешительности. Я выжидающе молчала, боясь всё испортить неосторожным словом. И тут зазвонили колокола.
Момент был упущен.
– Не рановато ли для вечерней молитвы? – нахмурился он.
Сердце в груди замерло, я затаила дыхание, прислушиваясь.
– Нет, это не призыв к молитве.
– Облава?
– Нет. Для армии у нас звонить не станут.
– Может…
– Тише! – перебила я, подняв руку.
Этот отчаянный перезвон мне не доводилось слышать уже несколько лет. Ещё мгновение – и его подхватил весь посёлок. Звякали дверные колокольчики, из окон доносился стук железных кастрюль. По спине побежали мурашки.
– Охота! – Я перескочила через прилавок и рванулась к двери.
Глава 5
На улице я едва не столкнулась с Тамидом.
– Амани, я тебя искал… – Он запыхался, тяжело опираясь на костыль. – Не выходи, не надо!
– Там… – начала я.
– Буракки, – кивнул он.
Сердце радостно подпрыгнуло. Сотворённый задолго до смертных, как и все древние, этот конь из песка и ветра мог скакать без остановки до самого края света и ценился на вес золота, если его удавалось изловить. Сидеть в лавке? Ни за что!
