– Алое Облако? – усмехнулась Сэл. – Ох, ну ни хера, если б я могла выдать тебе ее, мы б тут сейчас не беседовали, правда? Сложно было бы разговаривать, пока ты меня из благодарности зацеловывала бы, и все дела.
Третта сощурилась. Наверное, стоило ударить пленницу посильнее.
– Как, говоришь, твоя фамилия? – спросила Сэл. – Суровая?
Третта удивленно моргнула.
– Не припоминаю, чтобы назвала ее тебе, но да. Суровая.
– Суровая, Суровая… – Сэл задумчиво постучала пальцем по подбородку, кандалы звякнули. – Выше, чем Гордые, но ниже, чем Отважные, и куда ниже, чем Милосердные. Твоя семья, должно быть, запоздала на Революцию? – Пленница ухмыльнулась. – Поэтому Генерал дал твоему отцу имя Суровый.
– Тебе знакома Революционная история, – отметила Третта.
– Революция все еще юна, по крайней мере, в сравнении с Империумом. Не слишком долгая история. Но я определенно знаю, что ваш Генерал награждает любого, кто принесет ему сведения о заговорщиках. – Сэл цокнула языком. – Что он предложил бы тебе, военный губернатор Суровая? Новый пост? Новый чин? – Она заломила бровь. – Или новое имя?
В глазах Сэл больше не было пустоты. И Третта поняла, что сменившее ее хищное лукавство ей нравилось куда меньше.
– Продвижение по службе – это хорошо, спору нет, но с твоей смертью все кончится, верно? А вот имя… – Сэл усмехнулась, скрестила руки на груди, откинулась на спинку стула. – О, это уже новый чин для всей твоей семьи, правда? Военный губернатор Суровая достигла высот, но военный губернатор Лютая или Милосердная пробьет сраные облака, м-м? Больше продовольствия для супруга, доктора понадежней для занемогшего отца, школа получше для сына.
– У меня нет детей.
– Да плевать, я…
– И мой отец в превосходном здравии.
– Ладно-ладно, не цепляйся. Суть в том, что твой Генерал сделает из тебя по меньшей мере Отважную, когда получит сведения, что хотя бы один из заговорщиков точно мертв. А в твоих руках, милая моя, девчонка, которая может рассказать, что случилось с семерыми.
– Ты утверждаешь, что семеро из них мертвы.
– Я этого не говорила.
– Значит, живы?
– И этого не говорила.
– У меня нет времени на твои словесные игры, – прорычала Третта.
Смех Сэл прозвучал дорогим винным бокалом, разбившимся о холодные камни пола.
– Ладно, ладно. Но вот что я скажу наверняка. Убьешь меня сейчас – никогда не узнаешь, что с ними стряслось. И с Нижеградом. И с Кэвриком.
– Найдется тот, кто знает. – Третта попыталась улыбнуться, однако с непривычки вышло неловко. – Ты только что призналась в сговоре с разыскиваемой преступницей, Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, и выдала ее жилище. Мы можем ее отыскать.
– Вы, безусловно, можете, кхм, поискать. Однако женщина, которая считает, что две фразы – это уже словесная игра, ее не отыщет. Что найдешь в тлеющей воронке на месте ее лавки в Нижеграде – все твое, милости просим. Ты скорее себя угробишь, чем обнаружишь хотя бы след.
– Тогда найдем по настоящему имени. Лиетт.
– Не найдете.
Третта зарычала.
– И почему же?
Усмешка Сэл смягчилась, стала отчужденной, усталой. Пленница опустила взгляд на свои руки и прошептала:
– Потому что это имя она называла только мне.
– Надо было убить тебя из принципа! – рявкнула Третта. – Столь наглое существо не имеет права на жизнь.
– Я-то не против. Но не думаю, что ваш Генерал обрадуется, когда узнает, что у тебя была возможность узнать, что случилось аж с семью заговорщиками, а ты ее похерила, убив меня.
– Не притворяйся, что знаешь, как мы действуем, – ухмыльнулась Третта. – Не веришь же ты, что Генерал хоть на мгновение задумается об очередном мертвом скитальце.
– Ну, никогда не брала на себя смелость утверждать, что постигла все премудрости вашей дивно досточтимой Революции, или похер какими прилагательными вы там ее называете. Я могу не знать, но слышать. И я слышала, что только за последний год ваш милостивый Генерал три раза проводил чистку личного состава. – Сэл лениво улыбнулась. – Человек, достаточно мнительный, чтобы трижды убить лучшего друга, способен в итоге выяснить что угодно. Или ты искренне считаешь, что твои солдаты отчитываются тебе – и тебе одной?
И тут с Треттой вновь произошло нечто, прежде не случавшееся.
Кровь застыла в жилах.
Нечто темное, неверное, просочилось вглубь головы, скользнуло вдоль позвоночника, свернулось кольцами вокруг ребер. Третта стряхнула его, убедила себя, что это лишь уловка скитальца – все они владели магией и не знали чести. Лишь очередная шутовская выходка. И Третта подалась вперед, чтобы сказать об этом Сэл.
Тыльной стороной ладони.
В этот миг вдруг скрипнула дверь. Третта оглянулась через плечо, увидела узкую полоску света. И темный глаз.
– Клерк Вдохновляющий, – выплюнула военный губернатор. – Как давно вы там стоите?
– Я не хотел вас прерывать, мэм. – Дверные петли застонали, и клерк неловко пробрался в камеру, покорно сложив руки. – Вы казались всецело поглощены, и я совершенно не желал прерывать и…
– И тем не менее прервали. – Третта потерла глаза. – Говорите уже, не тратьте мое время.
– О, в том-то и дело, мэм. Времени совсем нет. – Вдохновляющий поднял взгляд к окошку, сквозь которое сочился оранжевый свет заходящего солнца. – Пора, мэм. Расстрельная команда готова. Зрители собрались. – Под усами расцвела мерзкая улыбочка. – Близится казнь.
– Казнь свершится, когда я скажу.
– Разумеется, мэм, конечно, однако… – Клерк нервно глянул на Сэл, та равнодушно смотрела на него. – Вы ведь сообщили, что она свершится в это время. Мы дали знать населению, они собрались на расстрел. Подвести их было бы… – он облизнул усы, – позором.
Третта не могла не заметить ни паузу перед последним словом, ни намек на последствия. Дело не столько в позоре, сколько в прецеденте городского масштаба. Население Шрама под защитой Революции должно рассчитывать на две вещи: надлежащий порядок и жестокое наказание тех, кто его нарушает. Откладывание казни подрывает оба постулата, и это придаст смелости контрреволюционерам, которых Третта еще не успела искоренить.
Кроме того, рассудила она, перед ней ведь скиталец. Различались они разве что кичливыми, глупыми нарядами. В глубине души всякий скиталец все равно оставался имперцем, а значит, был грязным, высокомерным лжецом. И эта, что бы она там ни плела, точно такая же.
Лучше убить ее сейчас.
И все-таки… внутри Третты, извиваясь, скользило темное сомнение. На далеком горизонте ярко сияла надежда получить новое имя, новую жизнь для семьи. А тем временем перед глазами стояла кристально ясная картина.
Ее подпись внизу письма, которое придется отправить семье Гордых, – с сообщением, что ей не удалось вернуть их сына, Кэврика, домой.
Третта вздохнула, глянула на клерка.
– Команде оставаться наготове, – произнесла она. – Казнь переносится на два часа.
– Два часа?! – Клерк распахнул глаза. – Но к тому времени все уйдут ужинать! Люди, они…
– Отправятся есть, если захотят. Останутся, если захотят. Устроят беспорядки, если захотят, и присоединятся к пленнице у расстрельной стены. – Третта ткнула пальцем в сторону клерка. – Дайте им это понять предельно ясно. Уведомите штаб-сержанта – необходимо удвоить охрану.
– Но… но…
– Еще одно слово, клерк, станет нарушением субординации. Этим городом командует Революция, а не часы. – Третта указала на дверь. – Ступайте.
Вдохновляющий бросил на Сэл очередной встревоженный взгляд и торопливо метнулся к двери. Но затем замер, оглянувшись.
– Прошу прощения, мэм, но… касательно оружия…
– Если мне придется известить штаб-сержанта самостоятельно, клерк, я добавлю, чтобы он подыскал камеру и для вас.
Дверь тут же лязгнула. Воздух остался неподвижен. Третта вернулась к стулу, подвинула его и села, положив ладони на стол. Вперилась в Сэл спокойным взглядом.
– Что бы ты мне ни рассказала, – проговорила она, – я не гарантирую тебе жизнь.
– Я в курсе.
– Это вопрос долга. Те, кто нарушает законы Революции, должны поплатиться.
– Ага.
– Во имя славы и защиты нашего непрестанного марша нам надлежит…
– Твою ж мать, женщина, на кой ляд переносить казнь, если ты вынудишь меня удавиться, лишь бы этого не выслушивать. – Сэл вместе со стулом придвинулась к столу. – Я знала, что умру, как только меня сюда привели. Жизнь меня больше не волнует. Я уже сделала все, что должна.
– Тогда что…
– Моя история. Ты запишешь все, что я тебе расскажу. До последней сраной буквы. Передай мою историю другим. Сохрани ее в памяти. Расскажи всем, что Сэл Какофония сделала, прежде чем с хохотом отправилась в ад и оставила эту сумрачную землю вам, тупым ублюдкам.
– Почему? – сощурилась Третта.
Сэл улыбнулась.
– Окумани ос ретар.
– Разумеется, – закатила глаза Третта. – Опять имперские бредни. Давай без них, будь добра.
– Что ж, тогда следующая часть придется тебе по душе, – заметила Сэл. – В ней будут все, кроме имперцев…
11
Нижеград
В одной из моих любимых опер есть строка, звучащая примерно так:
«Тысяча людей, что встретятся тебе, подобны тысяче цветков, тысяче ароматов на ветру – миг наслаждения, и они пропали».
Очень уж она мне нравится. Или нравилась, во всяком случае, пока я не попала в Шрам. С тех пор я пришла к выводу, что она слишком уж превозносит людей. Как показывает мой опыт, они не очень-то похожи на цветы; скорее – на раны, на сотни мелких порезов, которые копятся всю жизнь.
Некоторые ты едва замечаешь, они исцеляются быстро, без единого следа. Другие, глубокие, заживают погано, и ты носишь шрамы до конца дней. А иные ты…
– Ай!!!
…постоянно раздираешь.
– Поаккуратнее, мать твою, пожалуйста, а?
Хотя ты хорошо знаешь, что не стоит этого делать.
Лиетт, сидевшая рядом с постелью, подняла взгляд – на ее лице не были ни капли веселья. Занесла перо, окунула кончик в светящуюся чернильницу. И продолжила выводить тончайшие письмена вокруг раны, демонстративно не обращая внимания на мою гримасу.
– Не шевелись, – пробормотала Лиетт, выписывая символы. – Ты с этой дрянью весь день проездила. Удивительно, что никакую заразу еще не подхватила.
– Ага, бля, чудо, – отозвалась я, снова морщась.
– О, хватит строить из себя дите малое. У тебя бывали раны и похуже.
Лиетт сурово глянула на меня через очки; на покрытый испариной лоб упали пряди волос, придавая ей вид очень раздраженного зверька в очень приятно пахнущих зарослях. Она потратила уже четыре часа, причем первые два ушли на то, чтобы загнать меня в постель. И, если бы в процессе она не растравила рану, я уже была бы на пути к Старковой Блажи.
Грозострел ударил куда сильнее, чем мне показалось. Палантин не дал болту прошить меня насквозь, но тот все же попал мне в бок. А потом была дорога сюда, перелезание через окно, ловушки, душ, все прочее… и эта рана не нашла лучшего времени, как раскрыться и залить все кровью сейчас.
Лиетт, конечно, говорила правду. Меня ранили и похуже. Иногда – из-за самой Лиетт. Я не имею ничего против боли. Но не выношу промедления.
Гальта Шип. Креш Буря. Рикку Стук.
Имя за именем звучали в голове. Тяжелые слова, вырубленные из железа, заточенные грубым камнем, вонзенные прямиком в мою спину.
Тальфо Плеть. Занзе Зверь.
Моргая, я видела лица. Кривые ухмылки и пространство без воздуха и света исчезали, как только я открывала глаза.
Враки Врата.
Я слышала голос.
Джинду Клинок.
Шепчущий из темноты.
«Прости».
И меня пронзило болью сильнее, чем от любой из ран.
Он там. Все они. Каждое имя из моего списка. И теперь, когда худшие собрались в сраном городишке Шрама, загнанные в угол, я не мчалась за ними и не совала Какофонию им в пасть. Я лежала, как хнычущий котенок, пока эта высокомерная, всезнающая засра…
– Блядь!!! – Мне обожгло бок.
– Дело хуже, чем кажется, – отозвалась Лиетт. – Но ты будешь в порядке.
– Мне не больно. Просто злюсь.
– Потому что больно.
– Потому что все это время у тебя был вискарь, и ты молчала.
Лиетт цокнула языком, с укоризной напоминая, что мне надлежит лежать смирно, пока ее перо выписывает на моей коже выверенные символы. Чаропись – искусство, и у него, как у любого другого, есть свои ученики и мастера. Уговорить меч взорваться пламенем – плевое дело. Искусство зачаровывания плоти, дабы рана милостиво затянулась быстрее, требовало скрупулезности.
И ей никак не способствовало то, что холст – то бишь я – дергался, орал и всячески матерился. Впрочем, а что еще я могла сделать? Чувствовать, как плоть сама собой стягивается – не самое страшное ощущение из тех, что мне доводилось испытать за последние несколько дней, но все-таки было охерительно больно.
– Ты и так слишком много пьешь, – пробормотала Лиетт.
– Не соглашусь. Если бы я вместо вина глотнула виски, не испытывала бы столь острой потребности тебе врезать.
– И слишком много дерешься, – отозвалась она с ноткой гнева в голосе.
– Опять же, обращу внимание на твое, как уже упомянуто, нетронутое лицо в качестве доказательства, что…
– И слишком много, мать твою, ноешь! – рявкнула вдруг Лиетт, отшвырнув перо, схватила меня за шею и рывком заставила посмотреть на мой собственный бок. – Или рану ни хера не видишь?
Рану я видела. Она зияла вокруг кровоподтека там, куда ударил болт. Обрамленная символами, выглядела она достаточно погано.
– Ты всегда так поступаешь. – Голос Лиетт вырвался злым шипением; она меня оттолкнула. – Всегда уходишь с мечом и этим… этим гребаным оружием и думаешь, что неуязвима, а потом, изувеченная, избитая, возвращаешься ко мне и считаешь, что раз тебе самой насрать, что с тобой творится, то и мне должно быть, и…
Ее ладони зависли в воздухе, пальцы подрагивали, будто хотели вырвать ответ из пустого пространства. Или впиться мне в шею и душить, пока не полегчает. Но, не сумев ни того ни другого, Лиетт стиснула кулаки и уронила их на колени. Опустила взгляд, уставилась на свои руки, способные сделать кусок шелка крепким, как сталь, словно в немом вопросе, почему они не могут сделать то, что она желает.
– Почему я не могу тебя остановить? – прошептала Лиетт.
Мне. Самой себе. Это было неважно.
Ее слова остались во мне. Не вонзенным в спину железом, но стеклом, прорезавшим душу во мне.
Я потянулась к ладони Лиетт. И, когда она отстранилась, я прекрасно поняла почему.
– Помнишь, когда мы последний раз виделись? – спросила Лиетт.
Я уронила руку. Она упала на простыни, налитая свинцовой тяжестью, безвольная. Я помнила. Отправившись в таверну за бутылкой вина для Лиетт – мне бы чего покрепче, но все-таки хотелось сделать ей приятное, – я услышала, как кто-то пробормотал имя. Я купила бутылку. Мы ее распили. За всю ночь я не произнесла ни слова. А на следующий день отправилась разузнать о том имени.
Спустя четыре месяца я нашла Дайгу.
И я его убила.
И вот я здесь.
– Когда ты вышла за дверь, я поклялась, что вижу тебя в последний раз, – проговорила Лиетт до боли тихо. – Не потому, что больше не хотела. А потому что знала, именно в этот раз ты, возможно, не вернешься, и однажды я услышу историю о том, как Сэл Какофония гниет в темной яме на просторах Шрама, где я никогда ее не найду.
– Я вернулась.
Мне хотелось произнести это с печалью. Но слова отдавали кислятиной на языке, неискренностью.
– Да. И я понимала, что ты вернешься, ведь так происходит всегда. Ты всегда приходишь ко мне, и я упрямо думаю, что вот теперь-то ты останешься навеки, но… – Лиетт закрыла глаза. – На этот раз я сказала себе, что не впущу тебя. А ты взяла и вломилась через гребаное окно, верно?
Не знаю, зачем я к ней потянулась. Может, решила, что так будет лучше, что если я дотронусь до нее, подержу за руку, то отыщу нужные слова. Но как только ее пальцы оказались в моих, все слова исчезли.
Только ее ладонь. Та, что касалась меня по ночам, когда я не могла спать. Та, что вытягивала меня наверх, когда за мной гнались толпы с мечами наголо. Та, которой я позволяла касаться моих шрамов, позволяла дать мне почувствовать, что они не часть сломленного человека…
Ладонь, которой придется штопать мои раны, а не созидать удивительные вещи, если я продолжу в том же духе.
И на этот раз отстранилась я. Поднялась с постели, и плевать на взвывший бок. Лиетт возмутилась, но я не слушала. Она права. Я все время возвращалась, я все время заливала ее порог кровью. Уйти – правильное решение. Проклятия, которыми она меня осыплет, – его цена. Я могла не обращать внимания на слова.
Но, впрочем, не на Лиетт в дверном проеме.
– Что за херню ты творишь? – вопросила она, вскидывая руки, словно они могли меня остановить.
– Ухожу, – ответила я. И вздохнула. – Ты права, мне нужно…
– …хоть раз в жизни подумать! – рявкнула Лиетт. – Да что, мать твою, в моих словах для тебя прозвучало как «давай-ка я просто выбегу из дома с тяжелой раной и получу вторую в придачу»?
– Но ты только что сказала, я…
– Ты не услышала ничего из того, что я тебе сказала, потому что ты меня не слушаешь, – прорычала Лиетт. – Никогда, мать твою, не слушаешь! Всегда решаешь, что знаешь ответ, и уходишь, не давая мне даже закончить предложение. Так что позволь выразиться предельно ясно.
Глаза за стеклами очков стали убийственно серьезными. Охереть, а они всегда были такими большими?..
– Я знаю имена в том списке. И что они сделали. И что случится с тобой, если ты за ними отправишься.
Лиетт – Вольнотворец, искатель истины. Она не умела лгать. И не представляла, что случится. Иначе поняла бы, почему я не могу остаться.
– Дерьмо из-под птицы, – прошипела я. – Тогда ты знала бы, почему это письмо означает, что дело совсем хреново. И сколько людей погибнет, если я их не остановлю. – Я сощурилась. – Ты не знаешь, что они натворили. И на что способны.
– Я… – возмутилась было Лиетт, но ее голос умолк, взгляд потух. – Хорошо. Этого я не знаю. Но знаю, что ты отправилась на поиски этих имен и была ранена. Что, услышав о них, ты коснулась шрамов. Что иногда во сне ты шепчешь имя. – Она уставилась на меня поверх оправы. – Не мое имя.
Люди – это раны. Они болят и кровоточат. Некоторые – совсем недолго. Иные не прекратят, пока ты их не заставишь.
Лиетт всегда пыталась вылечить раны. Она не представляет себе мира, в котором она не способна все починить, исправить. Поэтому я и спросила ее имя. Выяснила ее настоящее имя. Поэтому она и встала на моем пути, раскинув руки.
Словно могла меня остановить.
Я попробовала протиснуться мимо. Лиетт толкнула меня обратно.
– С дороги, – прорычала я.
– Нет, – отозвалась она.
– Ты думаешь, что можешь мне помешать?
– Да.
– И как?
– Я – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. – Лиетт задрала нос и выпятила грудь. – Я вдыхаю жизнь в неживое и отвечаю на загадки всего сущего за чашкой чая. Я могу тебе помешать.
– М-да? – Я положила ладонь ей на голову и грубо оттолкнула в сторону. – А еще ты мелкая.
Лиетт пошатнулась, я шагнула вперед. Услышала ее недовольное бурчание. Лиетт попыталась схватить меня за руку – и случайно задела пальцами рану, и мой бок тут же обожгло болью. Я вскрикнула и, сжимая его, рухнула на колени.
– Сэл!! – Лиетт упала рядом, держа меня за плечи. – Я… прости! Я всего лишь хотела тебя остановить! Я думала… я не хотела…
– Отвали, – прорычала я и, держась за косяк, поднялась на ноги. – Я в порядке. Мне…
– Тебе больно.
– Да потому что ты ткнула мне в рану, мудила! – Я отпихнула Лиетт и опять направилась к выходу. – Дай мне уже…
Она не дала. Снова преградила мне путь. У меня, конечно, фут и двадцать фунтов преимущества, но, как выяснилось, если ты ранена и получила еще сверху, отбиваться становится сложновато.
Лиетт поймала мое запястье и с силой толкнула. Я влетела спиной в стену, сдержав крик. Нахмурилась, глядя сверху вниз на Лиетт. Та взглянула на меня снизу вверх.
И я ее увидела.
Она не воин, но сражалась со мной. Не целитель, но старалась мне помочь. Я могла отбросить Лиетт в сторону, пнуть в голень, избить, сломать, если бы только захотела. И она это знала. Она видела, как я проделывала это с другими.
И она все равно сопротивлялась. Все равно за меня цеплялась.
Что она увидела, когда взглянула на меня? Неблагодарную дрянь, или скитальца, или очередную рану, которую ей не заживить. Но она увидела меня.
И потянулась.
И шелк ее платья прижался к моему животу.
И ее губы нашли мои.
Не знаю, сколько все продлилось. Ни от какой боли это не избавляло. Но я не отстранялась. А потом взглянула на Лиетт.
– Что за грошовое оперное дерьмо… – прошептала я. – С чего ты решила, что это меня остановит?
Не знаю, правда ли она так думала. Но она отвернулась. И я не могла ей этого позволить.
Я схватила ее за плечи, рывком развернула, прижала к стене. Наклонилась, притянула ближе. Ощутила ее вкус, запах – всю ее одним вдохом, с которым не могла расстаться.
В легких не осталось воздуха. От ног отхлынула кровь. От раны тоже, наверное. Или еще откуда. Я не могла думать, да и плевать. Я рухнула на постель, добравшись до нее лишь благодаря удаче и рукам Лиетт. Мы упали на простыни, она сверху, и наши взгляды встретились.
Мы знали, чем все кончится. Знали, что счастья не будет. Не у таких, как мы. Но вдруг…
Вдруг мы оказались совсем близко к нему.
Лиетт коснулась губами шрама на моей щеке. Спустилась ниже, поцеловала шрам на шее. И еще ниже, скользнув по шраму на ребрах, горячим дыханием прошла по шраму на животе, легонько задела зубами шрам на бедре. Расстегнула ремень, стянула штаны, коснулась меня языком.
Я закрыла глаза. Я ласкала ее. Она – меня.
И ненадолго мы могли притвориться, что больше ничего нам не нужно.
12
Где-то
Помню, как впервые его встретила. Тогда, давным-давно, все тоже казалось сном.
Как сейчас.
Я была маленькой. И хотела сделаться еще меньше, забившись в угол, съежившись, прижав крошечные коленки к груди и обхватив их ручонками. Когда этого показалось мало, я уткнулась в них головой и зажмурила глаза. Как будто это сделало бы меня незаметной. На меня посмотрят, решат, что я просто вещь, которую зачем-то положили не на свое место и которая здесь, в этом огромном зале, совсем не нужна.
И тогда меня отпустят домой.
Поэтому я зажмурилась. И заставила себя уменьшиться. И прождала, наверное, целую вечность. И открыла глаза.
Я была все там же. В огромном зале, заполненном чужими пустыми кроватями и незнакомыми людьми. Его называли казармой. Я не знала, что это значит, но это был не мой дом. И никто не собирался меня вернуть туда. И я расплакалась.
Не знаю, сколько мне тогда было. Я не помнила, когда последний раз лила слезы. Не знаю ни сколько я ревела, ни как громко. Но потом на мои плечи легли ладони.
Не помню самого человека, хоть и видела его во снах. Высокий он был или низкий, толстый или худой. Только глаза. Широко распахнутые, светлые, полные страха. И дрожащие губы, произносящие слова, которые я едва могла понять.
– Не плачь, – прошипел он. – Не плачь, не плачь. Нельзя плакать. Если будешь плакать, они решат, что это я виноват. Они решат, что…
Честно говоря, я не помню, что он говорил дальше. Я мало что помню.
Кроме мальчика.
– А ну убери от нее руки!
Он возник рядом с мужчиной, на фут ниже ростом, на сотню фунтов меньше весом. Он появился из темноты зала и ладошкой залепил взрослому пощечину.
И мужик отшатнулся. Вскинул руки, словно боялся мальчишки, словно тощие ручки могли рассечь его пополам. Попятился, виновато поскуливая, пока наконец не растворился во мраке.
– Он тебя обидел? – спросил меня мальчик. Тогда голос его был мягче.
Я покачала головой. Мальчик вздохнул.
– Не позволяй нолям так к тебе прикасаться. Им этого нельзя. Нельзя так прикасаться к нам. – Я не подняла голову, но знала, что он мне улыбался. – Не волнуйся, я не сделал ему больно. Мы защищаем нолей – и вообще весь Империум. А взамен они нам служат. Так было всегда. Маги защищают. Должно быть, тебя сюда прислали потому, что ты тоже можешь защищать людей.
Я еле-еле приподняла голову, увидела его ноги. И клинок, слишком большой для него, который волочился по полу. Мальчик поправил ножны, подтянув пояс на тонкой талии.
– Дорасту до него, как говорят, – пояснил он. – Но важно уже начинать упражняться. Выглядит, наверное, глупо, да?
Я, так и не подняв взгляд, смотрела на свои колени и плакала. Мальчик переступил с ноги на ногу, снова поправил меч.
– Тебя не отправят домой. Сколько ни плачь. Я пробовал.
Я ему не поверила. Он просто недостаточно сильно плакал. А я могла еще.
