вышвырну на помойку! Поняла?
Кивнула.
– — Скажи: «Я поняла, Петр!»
– — Я поняла, Петр…поняла…поняла…
Рыданием впиваясь во флягу, и он запрокидывает мою голову, чтобы дать
вволю напиться.
Потом поднимает на руки и бережно вносит в машину, укладывает на
переднее сиденье. В машине работает кондиционер, и мне становится
моментально холодно. Меня накрывают мягким одеялом.
– — Прошу тебя, прости меня… я не хотела вот так.
Прости…умоляю....мне страшно…
И в полумраке машины с затемненными окнами мне кажется его лицо и
зловещим, и прекрасным одновременно. Я понимаю, что люблю его и
смертельно боюсь. Понимаю, что он мог и хотел убить меня за то, что я
сделала, и не…убил. Почему? Наверное, ответ крылся в его единственных
словах «Ты сделала мне больно!» Возможно, это самое лучшее, что я
когда— либо услышала от него или еще услышу. Разве можно причинить боль
куску льда…но его признание в этой боли сродни признанию в любви. И
мне тоже больно. Физически, морально, везде. Больно от осознания, что
это далеко не хэппи энд, и от уверенности, что его не будет у нас с ним
никогда.
Как же он пугает меня и притягивает к себе, непреодолимо еще сильнее,
чем раньше. Особенно вот этим жутким взглядом, в котором уже рвет меня
на куски…но что— то сдерживает его, и он гладит меня по голове.
– — Все…я забрал тебя. Ты со мной. Постарайся поспать, пока мы едем.
Его руки обхватывают мои плечи и склоняют меня к себе на колени, так,
чтоб моя голова легла ему на ноги, и я ощутила, как напрягаются его
мышцы, когда он жмет на газ.
– — Я тебя забрал…мою девочку. Только мою…только…мать вашу, мою!
Какой сладкий у него голос, какие сладкие эти слова «мою
девочку»…наверное, ради них я могла пройти босиком по песку еще
чертовую тучу времени. И какая— то часть меня понимает, что это черная
дыра, это же на самом деле конец. Я иду ко дну. Я тону и растворяюсь в
этом жутком человеке. Я растворяюсь в своей больной любви— ненависти и
прощаю ему то, что прощать нельзя. Я рада, что, сбежав от одних палачей,
я попала в руки к более страшному из всех…Но что еще страшнее – — этого
я люблю. И…я действительно не могу без него жить. Но смогу ли я жить с
ним, или это и есть тот самый цейтнот?
Он привез меня в гостиницу на берегу моря. Если нас и сопровождала
охрана, делали они это очень осторожно и незаметно. Потому что у меня
впервые создавалась иллюзия, что мы одни. Оказывается, вот этого самого
ощущения мне ужасно не хватало. Обычного, человеческого уединения.
Привычная роскошь вновь вернулась в мою жизнь. Роскошь и чистота. В
номере он занес меня в ванную и долго мыл…очень осторожно, почти
лаская, почти не касаясь моей обгоревшей кожи мягкой губкой, только
пальцами и мыльной пеной.
Я все равно плакала. Мне кажется, от счастья. Наполненная радостным
облегчением и потерявшая бдительность рядом с ним. Таким нежным, таким
необычайно осторожным. Даже его взгляд казался мне новым.
Страждуще— тоскливо— горящим. Можно подумать, что он сильно соскучился и
не скрывал этого, и я верила. Да, я верила этому взгляду, потому что мне
уже давно больше нечему и некому верить. Потому что вот этот палач – — он
же и мой единственный друг. Мой любовник, брат, отец.
И во мне вдруг возродилась надежда, что между нами нечто большее…что у
нас …у нас, как невероятно и прекрасно это звучит. У нас чувства. Мы
оба, как моральные инвалиды, не знаем, что с ними делать. У нас с
детства атрофия эмоциональной привязанности, и когда она вдруг возникла,
мы решили обрубить ее до мяса и искромсали друг друга.
Сейчас я готова была поверить, что он тоже страдал.
Завернутую в огромное полотенце меня вынесли из ванной и уложили на
ароматные чистые простыни, а затем его шершавые и горячие пальцы втирали
в мою кожу прохладную мазь. Мы оба молчали.
Счастье оказывается не веселое, не тарахтящее и блестящее, оно очень
тихое, трогательно— пугливое и осторожное.
– — Мне обещали, что волдырей не будет.
Тихо сказал, склонившись ко мне и проводя большим пальцем по моей скуле.
Его глаза – — два огромных, кипящих океана с белоснежной пеной белков,
окружающей ярко— синюю радужку.
– — Наверное, я заслужила парочку волдырей.
Усмехнулся и, вдруг наклонившись к моим губам, нежно облизал их одну за
другой, очертил их контур кончиком языка.
– — Я натру тебе совсем другие волдыри, Марина. Обещаю.
И улыбается, так улыбается, будь он проклят, что я забываю, как дышать.
И мне больше не хочется броситься прочь, спрятаться, сбежать от него на
другой конец света. Мне кажется, в его взгляде появилось нечто новое,
совершенно непохожее на все его другие взгляды на меня. Или…или я
просто маленькая идиотка. Скорее всего, последнее, но как же сильно
хочется верить, что между нами что— то изменилось.
– — Ты меня накажешь?
– — Еще как накажу. Я буду наказывать тебя сутками напролет!
Наклонившись еще ниже и погладив мои бедра, он жадно овладел мной. Наказывая, подчиняя, заставляя кричать и выгибаться. Он брал меня так, как умел только он – безжалостно и отчаянно, заставляя ненавидеть себя за отклик тела и в то же время чувствовать себя опустошённо— счастливой. А он вдруг завладел моим
ртом, отдавая наш общий вкус моим губам.
– — Запомни, девочка, ты – — только моя сука. И если ты еще раз
попытаешься сбежать, я сниму с тебя кожу и посажу на цепь во дворе, как
собаку!
Он говорил ласково и вкрадчиво, но по его глазам я видела и четко
понимала – — он не шутит. И это не аллегория.
Глава 5
Секунды, минуты, часы. Длиной в вечность и неизвестность. Я ждала. Это
самое невыносимое – ждать. Нет, именно его я могла ждать бесконечно
долго. Но сейчас я ждала НАС. Будем ли МЫ еще или НАС уже нет?
(с) Ульяна Соболева. Паутина
В Израиле мы пробыли еще несколько дней. Волшебных и совершенно
необыкновенных. Я ожидала, что мы поедем обратно в тот дом, но
Римузин1 с новым водителем вез нас в совершенно другое место. С
кабиной нас разделяла звуконепроницаемая черная перегородка.
Вместительный салон, похожий скорее на комнату, чем на салон авто.
Мини— бар, широкие кресла из черной мягкой кожи, черный ворсистый ковер
на полу и совершенно затонированные стекла.
– — Куда мы едем?
Спросила я, прислонившись к нему всем телом в машине, склонив голову на
плечо и чувствуя, как он напрягся, когда я погладила его запястье
большим пальцем, и отнял руку. Я уже заметила, что его напрягало любое
проявление ласки с моей стороны. Как будто она ему неожиданно неприятна
или даже пугает и отвращает. Но иногда сложно удержаться, особенно когда
тебя сжирают эмоции. А меня рядом с ним раздирало от этих эмоций.
Каким— то непостижимым образом этот человек пробрался в мои мозги и
заразил меня тем самым пресловутым Стокгольмским синдромом. С одной лишь
разницей в том, что это я сама добровольно пришла к нему и продала всю
себя с потрохами.
– — Какая разница. Тебе важно, куда мы на самом деле едем?
Действительно. Какая разница. Для меня это ничего не изменит. В новую
будку для его суки, или в гостиницу, или еще куда— то. Он ясно дал мне
понять, что права голоса мне никто не давал. И все мои выбрыки не
привели ни к чему хорошему. Меня вдруг посетила мысль, что теперь будет
намного хуже, что это будет не его дом, а не знаю, усадьба Синей бороды
или людоедская будка… а что, если меня везут в лес и там…там
закопают живьем. Он ведь говорил, что мое наказание еще даже не
начиналось, что на самом деле он только играется.
– — Помнишь, я говорил тебе, что многие люди пострадали из— за твоих
выходок, Марина?
Судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза. Как же можно одновременно
так восхищаться им, сжиматься от судорог удовольствия от понимания, что
вот этот мужчина касается моего тела, и в тот же момент смертельно его
бояться. «Там, где страх, места нет любви» так, кажется, поется в
знаменитой песне «Агаты Кристи». Оказывается, место этой дурацкой,
непонятной и совершенно абсурдной дрянной любви есть всегда и везде. Она
может быть смешана со страхом, с ненавистью, с болью. Да с чем угодно.
Ростки этого бурьяна прорастают везде, где только можно.
– — Помню.
– — Очень многие. Люди, которых я уважал и ценил.
Не знаю, куда он клонил, но меня пугал его тон и не нравилось, что
машина свернула на проселочную дорогу в сторону леса.
– — Куда мы едем, Петр? – — дрожащим голосом переспросила я.
– — Тебе страшно?
Кивнула и стиснула руки в кулаки.
– — Правильно, так и должно быть. Я очень хотел бы, чтоб тебе было
страшно.
– — Зачем тебе это? – — тихо спросила я. – — Зачем ты постоянно мучаешь
меня?
– — Наверное, потому что мне это доставляет удовольствие? – — совершенно
невозмутимо переспросил он и приоткрыл окно. – — Люблю лесной воздух.
Особенно в хвойном лесу. Когда я был ребенком, я мечтал сходить в
хвойный лес, собрать шишек и сделать из них поделки для своей матери.
– — И…ты их делал?
– — Нет. Тогда нет.
Сказал, как отрезал, и снова посмотрел на меня.
– — Как ты думаешь, зачем мы едем в лес?
