очаровательно она краснеет. Даже кончики ушей стали красными, а у него
тело пронзило таким желанием, какого он не испытывал, казалось, целую вечность.
– — У вас больше денег и вы моложе. А еще вы можете увезти меня отсюда.
– — И? Что ты будешь делать дальше? У тебя есть, к кому пойти в столице?
Есть деньги?
– — Нет. У меня никого нет, денег тоже нет. Я хочу жить за ваш счет.
Оооо…за его счет ей придется не просто жить. За его счет ей придется
стать для него домашним ковриком. И на контрасте – — отвращение к
маленькой проститутке и жгучая страсть. Он с упоением представляет, как
будет покрывать этот коврик и подминать под себя. Она никуда не
убежит…она будет всецело его.
Сказала с вызовом и слегка вздернула подбородок.
– — Почему ты вообще решила, что я нуждаюсь в твоих услугах?
И сам прекрасно понял, что нуждается. Если не хуже…она ему необходима,
чтобы ощутить это чувство срыва в бездну и то, как Сатана внутри
довольно прогибает спину и скалится. Он почуял жертву.
– — Зачем ты мне? Я могу купить кого— то намного лучше тебя.
А сам понимал, что нет, не может. Что до сих пор до этого дня не видел
никого лучше…Разве что однажды, давно. У нее тоже были длинные черные
волосы и зеленые глаза…но тогда его так не пронизало как сейчас. Тогда
всего этого он не ощутил. Ему нравилось словесно давать ей пощечины,
нравилось, как заливалось краской ее лицо. А еще ему до безумия
нравилось, что в отличие от всех – — эта девочка не знала, кто он такой.
Не притворялась, что не знает, а именно не знала. Он не видел в ее
глазах суеверного страха, не слышал в ее голосе дрожи. Она если и
боялась его, то, скорее, как незнакомого мужчину.
– — Я красивая, со мной не скучно, я умею быть покорной и угождать.
– — Не льсти себе. Таких по стране миллионы. Чем ты отличаешься от них?
Отличается всем. И этими ненакрашенными огромными глазами с длинными
черными ресницами, и этими бровями вразлет, нетронутыми косметикой, и
этими пухлыми по— детски изогнутыми коралловыми губами.
Откинулся на спинку кресла и покрутил в пальцах массивный бокал с
янтарной жидкостью. Она снова смотрит на его руки, а ему до боли в
костяшках захотелось к ней прикоснуться. Какое— то время он позволил ей
себя рассматривать, чувствуя, что теряет контроль от одного этого взгляда. Она предложила себя, и он собирается принять это предложение прямо сейчас.
– — Я – — девственница, и ко мне раньше никто не прикасался. Нигде. Я даже
не целовалась. Этим я отличаюсь от других. Вы будете первым. Во всем.
– — Выстави свою девственность на продажу в интернете, может быть, ее
купят. Сейчас это модно.
Отпил виски и замер…Ему нравилось ее унижать, а еще он блефовал и
решение уже давно принял. Когда сказала, что девственница, его окатило тёмным жаром. У него никогда не было той, кого бы никто не тронул.
Но его это мало тогда волновало, а сейчас всколыхнуло так, что в паху
запекло.
– — Так быстро не купят, а мне надо сейчас. Я буду делать все, что вы
захотите. Абсолютно все. Стану вашей вещью, куклой, рабыней. Исполню
любое ваше желание, только купите меня у него и увезите отсюда,
пожалуйста! Неужели я вам совершенно не нравлюсь?
В эту секунду его терпение лопнуло, и он совершенно потерял контроль.
Ему надоело играть с ней, вываливать свою добычу в грязи. Он захотел ее
сожрать. НЕМЕДЛЕННО.
– — Разденься наголо.
Как сильно она вздрогнула. Что, не ожидала? Он сам от себя не ожидал, но
похоть уже поглощала его всего, она просочилась ему под кожу, она вздула
вены жгутами и заставила кровь закипеть. Он хотел эту нетронутость,
хотел ее девственность. Хотел взять то, что она предлагала, и сделать
полностью своим. Да…это было потребительское ощущение. Это была
страсть, которую испытывают к вещи. К новой, завернутой в обёртку,
желанной до безумия вещи, которую никто и никогда не трогал и не тронет
кроме него самого. И он хотел ею попользоваться до трясучки во всем
теле.
Тогда он еще не представлял, какой одержимостью он воспылает к этой
девчонке.
– — Сними с себя всю одежду, распусти волосы и встань на колени. Вот
здесь, у моих ног.
– — Зачем?
– — Ты ведь понимаешь, зачем пришла в мой номер?
– — И как я могу быть уверена, что вы выполните свою часть сделки после
того, как…?
– — После этой ночи? Никак. Ты собралась стать моей вещью,
а перед вещами не отчитываются. Раздевайся или уходи.
И он бы ее уже не отпустил. Это тоже было блефом. Он бы сцапал ее,
завалил на пол или зажал у стены, и взял бы насильно. Потому что только
эта девочка разбудила в нем голодное и жадное животное.
Глава 4
Я ощутила, как между нами разверзлась пропасть. Она невидимая…но я ее
вижу. Я даже вижу, как из— под моих ног вниз летят камни, и я вот— вот
сорвусь, чтобы там, на дне, разбиться насмерть. И мне вдруг привиделось,
что когда я буду умирать, истекая кровью, он будет смотреть сверху и
хохотать…
(с) Ульяна Соболева. Паутина
Он стоял надо мной. Огромный, сильный, ужасно большой и такой реальный.
Кто еще мог проникнуть на яхту, где даже мышь не проскочила бы? Кто еще
мог бы поставить на колени всех, включая пограничников, и всю эту свору
торгашей человеческим телом?
Только ОН. Как сам Сатана из преисподней стоит надо мной. Впервые
совершенно один. Без охраны, без вечного сопровождения и без костюма. Он
скорее похож на бандита. В черной футболке, потертых джинсах с
развевающимися на сухом ветру волосами. Какой же он жуткий и красивый.
Как сильно впали его глаза, и чернеют круги под ними, делая их еще
больше, как заросла его щетина, как стискивает он челюсти и сжимает
кулаки.
Его рот дьявольски подергивается, ноздри раздуваются. Нет, он больше не
Айсберг – — он ОГОНЬ. Он горит и смотрит на меня так, что я сейчас сгорю
сама.
– — Сука!
Красиво и отчетливо. Так отчеканено ярко. И за шею рывком наверх,
животом на затянутый брезентом капот.....будь это железо, я бы ошпарила
себе кожу. Но я и так, как ошпаренная. Я и так вся сгорела живьем от
одного понимания – — ОН МЕНЯ НАШЕЛ И КУПИЛ! И…он меня так же жутко
наказал.
Наверное, мне хотелось кричать…Я вдруг осознала, что только что упала
в бездну, точнее, я упала в нее тогда, когда вошла в тот номер
гостиницы. И, нет, нет страшнее палача, чем тот, кто стоит сейчас сзади
и держит мою голову железной рукой, придавленную к капоту. И я не знаю,
спас он меня или приговорил. Нашел или только что безвозвратно потерял.
Я рада… и я безумно испугана. Я не знаю, что сулит мне его
безграничная ярость, а я прочла ее в темно— синих, штормовых глазах,
вместе с приговором, вместе с черной и мрачной злостью и....в это трудно
поверить – — злорадством. Словно ему нравилось видеть меня такой. Голой,
униженной, стоящей перед ним на коленях, с обгоревшей на плечах кожей,
умирающей от жажды.
Это спасение или казнь? У меня нет ответа. Но какая— то чокнутая часть
меня рада, что это он. Мазохистски, больная, неприемлемая, непонятная
никому кроме меня самой…да что и себе врать – — непонятная и мне. Это
ведь диагноз. Меня никто и никогда не поддержит, никто не поймет… и не
примет. Потому что во всем виновата только я сама.
Сейчас я не понимаю, как мне хватило смелости сбежать от него, каким
чудом я надеялась скрыться. Он же страшнее всего этого синдиката вместе
взятого, он же могущественен, как сам Дьявол. И мне захотелось
истерически засмеяться, но вместо этого я заплакала.
– — Ты! Принадлежишь! Мне! Я! Тебя! Купил!
Шепчет мне на ухо и распластывает сильнее по капоту, наваливаясь сзади.
– — Я искал тебя, суку, в каждом вонючем углу этого долбаного земного
шара!
Его пальцы впились мне в волосы и сильно сдавили их на затылке, собирая
в пятерню.
– — Простиии.
– — Прости?
Я осознаю, что совершила ошибку, я осознала это уже тогда, когда поняла,
что меня зверски обманули, что мной воспользовались. Я осознала, что
вытворила и в какую бездну ужаса себя погрузила.
– — Прости…, – — чувствуя, как слезы пекут глаза, и понимая, что не
простит.
– — Я купил полмира, чтобы тебя найти, а ты говоришь мне ебе
прости? Я платил каждому вонючему клерку…да и по хер на деньги. Я тебя
искал в каждой подворотне, в каждом борделе, в каждой проезжающей
машине! Долбаная дрянь!
Ткнул сильнее лицом и навалился сверху, скручивая мои волосы в узел и
выдыхая над моим ухом.
– — Двадцать четыре на семь!
Звяканье змейки и ремня. И я понимаю, что сейчас он меня накажет, что
он набросился на меня с яростью, в которой была не столько похоть, сколько отчаяние. Боль, страх, облегчение – всё смешалось. Он наказывал меня за побег – своим телом, своей злостью, своими слезами. И я принимала это наказание, потому что лучше всего произошедшего может быть только он рядом.
Потом медленно отпускает. Я опустошена, обессилена и убита. У меня
дрожат уставшие колени, болит кожа, сухо в горле. Я лишь прикрываю
мокрые от слез ресницы, потом чувствую, как он подносит флягу с водой к
моим губам, и жадно бросаюсь на горлышко, но меня держат и не дают
отпить.
– — Уйти от меня ты можешь только голой, только босиком и…, – —
наклонился к моему уху, – — только на тот свет! Или когда я сам тебя
