ухом.
– — Сними трусы.
Качнула головой, а он с нажимом повторил.
– — Подними юбку и сними с себя сапоги, колготы и трусы.
Нет....только не здесь и не сейчас. Не после пережитого ужаса, не после
всего, что он заставил меня испытать. Но там внизу живота сладко заныло,
и тело помимо воли отозвалось на его голос.
То, что он со мной делал потом, было изощрённой пыткой – не столько тела, сколько разума. Он играл со мной, как виртуозный кукловод, дёргая за ниточки боли и удовольствия, унижения и наслаждения. Хвойная ветка, его голос, его пальцы – всё было оружием. Он заставил меня просить, умолять, ненавидеть себя за собственную слабость и сломаться от его прикосновений, рыдая от стыда и бессилия.
Когда всё закончилось, я лежала, опустошённая и раздавленная. Убитая не его жестокостью, а своим собственным предательством – предательством тела, которое подчинялось ему вопреки всему.
– — Самый верный способ прекратить истерику – это секс. – — сказал и
приоткрыл окно, выбивая из пачки сигарету, доставая ее зубами и
закуривая. – — Качественная стимуляция или жесткий трах, это не важно. Ты
всегда готовая и текущая, как бы ты это не отрицала. Моя. Вещь. Ты мне
нравишься, Марина. Будь иначе. Там было бы на один холмик больше.
Скорее, холодно констатирует факты и выпускает струйку дыма в окно, а я
смотрю на его руки и меня ведет от понимания, что только что эти длинные
и мощные пальцы вбивались в мое тело по самые костяшки, и я бешено
орала, кончая ему на ладонь и думая, что достигла своего края. Своей
границы безумия.
– — Оденься, мы почти приехали.
И я одеваюсь вся красная. Пунцовая под его холодным взглядом…взглядом,
который несколько минут назад сжигал меня в хлам. Я натянула колготки,
надела сапоги, одернула подол платья, только ворот остался разорванным,
и мне пришлось прикрыться шарфиком.
Машина подъехала к воротам, они медленно распахнулись, и первое, что я
увидела – — это Гройсман. Гройсман, рубящий дрова во дворе. Я смотрела на
него застывшим взглядом, смотрела, как он разламывает в щепки бревна,
как поднимаются его руки с топором и опускаются на колодку. Мне не
кажется? Или я схожу с ума? Я, наверное, лишилась рассудка. Это не может
быть он…его же убили, он же…это он меня вывез, он делал мне
документы, он…
– — Выходи из машины, Марина. Мы приехали.
Я нервно оборачиваюсь ему вслед, смотрю, как летят в разные стороны
щепки, и ничего не понимаю. Пока не вошла в дом и не увидела плывущую
мне навстречу Эллен с псиной на руках.
В эту секунду мои нервы не выдержали, и я поплыла, тяжело осела и упала
на пол, погружаясь в черноту обморока.
_____________________________________________________________
1 – — Известные названия искажены намерено в связи с новыми правилами и
законами (прим. автора)
Глава 6
Нет, я не умер. Я убеждался в этом каждую секунду. Мертвым уже похрен.
Нет, я не умер, я завидовал мертвецам, потому что завис в собственной
агонии, умноженной на бесконечность. Понимал, что творю что— то
фатальное, что— то, чего не прощу себе сам…
(с) Ульяна Соболева. Паутина
Его снесло в пропасть, и он летел в самую бездну с горящим на дне
вулканом, чтобы обгореть там до самых костей живьем. Нет, не тогда,
когда она пропала, а тогда, когда к нему пришел Гройсман. Гройсман, с
которым он не разговаривал несколько лет. Да, преданный, да, много лет
прослуживший в их доме, но провинившийся в свое время и сосланный в
опалу. Ничего особенного, всего лишь слишком верен был своей хозяйке.
Настолько верен, что готов на что угодно, верен до фанатизма. А фанатизм
недалек от экстремизма. Петру это не нравилось. Фанатики – — страшный
народ. Их либо в друзья – — либо на тот свет. Горбатого могила исправит.
Он решил, что на тот свет слишком радикально, а вот отправить куда
подальше, где общение сведется к минимуму, а пользы будет куда больше,
чем вреда – — самое оно.
Людмила долго не могла ему этого простить. Истерила, брала измором и
молчанием, рыдала, но он оставался непреклонен. Гройсман был опасен.
Авторитетен, уважаем и стар, как динозавр. Матерый, опытный и хитрый
шельмец. Все и про всех знал и нос совал не в свои дела довольно много и
довольно часто. Когда такие, как он, попадают в опалу, то прижимают
хвост и уши и изо всех сил держатся за свое место. Теперь Грося был
предан только Петру, потому что понял – — никакая Людмила не решает
больше его судьбу и веса не имеет.
Гитлер…как назвала его Марина. Гитлер…это же надо было такое
придумать. При мысли о ней на лице появилась улыбка и дико заныло в
паху. Адская смесь похоти и нежности, грубого желания отодрать в каждую
дырку и нежно вылизать каждую складочку. В дверь постучали и, не
поднимая головы от статьи, уверенно сказал:
– — Войдите.
Гройсман зашел бочком, чуть наклонив голову и сгорбатив спину. Как
опасливый пес, который знает, что может огрести от хозяина. Опасливый,
но умный и пронырливый.
– — Петр Ростиславович…простите, что беспокою, но это очень важно.
Почему— то сразу понял, что о ней пойдет речь. Нутром почуял, инстинктами
звериными и тут же отложил ноутбук. Все, что касалось ее, даже самая
нелепая мелочь его интересовала.
Он даже вел по ней дневник. Записывал ее привычки, вел учет ее родинкам,
шрамам и царапинам. Ему нравилось конспектировать о ней все, как
бешеному маньяку, который контролировал каждый ее шаг и дышал ею, как
воздухом. Он знал, где ей нравится больше, когда он лижет, сбоку от
каждой её реакции, каждого вздоха. Он изучил её, как карту мира, и мог найти любую точку с закрытыми глазами. Он знал всё о её теле. Но не знал, как пробраться к её сердцу. Хотел залезть ей в голову и под грудину. Но не знал и не умел как. Называя ее своей
вещью, он безумно хотел быть любимым хозяином. Хозяином стал… а вот
любимым мог только мечтать и ненавидеть ее за это. За свои несбыточные
идиотские мечты. Как когда— то мечтал быть любимым своей матерью и так же
презирал себя за это, потому что его никогда не любили.
Даже Людочка. Людочка любила только себя и эгоистично хотела заполучить
то, что не смогла заполучить еще с самого детства, хотя и приложила к
этому немало усилий.
Наверное, именно это и заставляло его иногда ощущать это удушливое
чувство ненависти, ревности к Марине самого себя. За то, что стала
важнее собственного эго, за то, что занимает слишком много мыслей… и
никогда не станет им дорожить. Он ей, как человек, не нужен.
– — Заходи и прикрой за собой дверь.
Кивнул, повернул ручку и проверил, что дверь закрыта.
– — Это про нее. Про вашу гостью.
– — Говори, не тяни. У меня мало времени, и оно ценное.
Нарочно не смотрит на него и всецело якобы увлечен компьютером, когда на
самом деле на дисплее заставка.
– — Она хочет, чтоб я помог ей сбежать.
Хлопок крышкой и подался вперед.
– — Что?
– — Она хочет, чтобы я помог ей сбежать от вас.
Если бы он сейчас сунул ему под ребро острие ножа, то было бы не так
неожиданно и больно. Сука! Сбежать? После всего, что он для нее…после
того, как, рискуя всем, привез ее в театр, после того, как чуть ли не
каждый день к ней…Тварь.
– — Хочет, значит исполним желание девушки.
Гройсман ухмыльнулся и поправил волосы.
– — Думает, вы не знаете о том, что я вывожу продукты в синагогу,
шантажирует меня этим и водителем, которого вы …
Поднял руку, не давая договорить. Требуя тишины, и тот беспрекословно
подчиняется. Удар надо переварить, надо прийти в себя и начать снова
дышать. Он верил, что ей с ним хорошо. Он делал все, чтобы угодить этой
малолетней гадине…подставлялся и рисковал.
– — Устроим ей побег. Поиграемся в кошки— мышки. Есть свой человек в
Израиле?
– — Есть.
– — Сделаешь ей документы и вывезешь ее отсюда.... Через несколько недель
у меня тайная встреча в Хедере, отдохну с ней на берегу моря
после…Поиграемся. Обставишь все так, будто ее побег удался. Пусть
поиграет девочка.
А у самого шариковая ручка сломалась в пальцах. Сбежать она решила. Он
скорее отгрызет себе руку, чем позволит ей уйти от него. Там, в театре
не вытерпел. Увидел ее, и все померкло. Один только взгляд, и больше ни
о чем думать не смог. Рядом Люда с животом своим за руку цепляется и
преданно в рот смотрит, а он туда…через весь зал. На нее. И глаз
отвести не может. Понимает, что засекут, вычислят, заметят. Заставляет
себя отвести взгляд, сдавить челюсти изо всех сил, смять их до хруста в
висках и обратить взгляд на сцену. И не скинуть руку Людмилы, так
раздражающую его, сводящую с ума своей назойливостью. Он вспомнил, и как
она сообщила ему о беременности, и как забеременела тоже вспомнил.
Это была очередная истерика, она наглоталась таблеток после его игнора в
течение месяца, когда он не входил в ее спальню. Это потом ему показали
горсть выкинутых за окно седативных препаратов, а до этого нашли у нее
пустые пачки и…саму Люду, спящую мертвым сном. Было промывание
желудка, был врач…Она плакала и молила хотя бы об одном единственном
дне, вернуть их пятницы. Он тогда взял ее. Из жалости, из чувства долга,
из какой— то безысходной тоски…Она обещала принимать таблетки, а потом
оказалось – — уже около двух месяцев прекратила, чтобы не смешивать еще с
какими— то лекарствами. Она была патологически помешана на болезнях и
обследовалась каждый месяц на предмет разных заболеваний, и детей
таскала.
Спустя три месяца Люда сообщила ему о беременности. Сообщила так, что их
потом поздравляли все, кто только можно и нельзя, сообщила публично.
Нарочно. Чтобы он не заставил ее сделать аборт, чтобы народ начал
пристально следить вместе со СМИ и телевизионщиками, вместе с врагами и
гребаной коалицией, готовой его сожрать за любой проступок. А скоро
перевыборы. Сука…знала, что ему придется смириться. Примерно так же
она провела его и с рождением второй дочери. Поставила перед фактом, и
