Дон Мартинелли взял монету, крякнул и закрыл дверь.
– Как щедро с твоей стороны, – заметила Энца.
– Не думай обо мне слишком хорошо. Такова была сделка, – ответил Чиро.
Энца посмотрела в небо – по лиловому своду тянулись светящиеся прожилки, будто золотое шитье. Эти прекрасные небеса встречали душу ее сестры.
– Где ты оставил свою лошадь? – спросила она.
– Я пришел пешком.
– Из Вильминоре? Ты не сможешь возвращаться в темноте. Тебя задавят, если не хуже.
Рядом сопел Спруццо.
– А как насчет твоего пса?
– Это не мой пес.
– Но он ходит за тобой повсюду.
– Потому что я не могу от него избавиться. Он привязался ко мне по дороге. И я имел глупость накормить его.
– Он выбрал тебя. – Энца присела, чтобы погладить Спруццо.
Чиро опустился рядом:
– Я бы предпочел, чтобы меня выбрала ты.
Энца смотрела в глаза Чиро и не могла решить, говорит ли он комплименты всем подряд или она ему действительно нравится. Наверняка он не первый, кто пользуется девичьим горем, но Энца решила, что должна доверять тому, что видит, а не предполагать худшее.
– Ты знаешь, эта церковь названа в честь святого Антония Падуанского, покровителя потерянных вещей. Это знак. Спруццо потерялся, нашел тебя, и это было не случайно. Ты избран и должен оставить его себе.
– Иначе что?
– Иначе святой Антоний покинет тебя. И когда ты будешь в нем больше всего нуждаться, когда сам потеряешься, он не поможет тебе отыскать дорогу.
Энца так говорила о святых, что Чиро почти хотелось в них поверить. Он и не представлял, что можно относиться к святым как к живым людям, готовым торговаться с теми, кто остался на земле. Сколько раз он чистил статуи в церкви Сан-Никола, но ни разу не почувствовал, что эти гипсовые истуканы способны хоть на что-то. Почему эта девчонка так уверена, что силы небесные приглядывают за ней?
– Пойдем, – сказала она. – Я отвезу тебя домой.
– Ты умеешь управляться с лошадью?
– С одиннадцати лет, – с гордостью ответила Энца.
– Хотелось бы посмотреть.
Чиро и Энца двинулись вверх по Виа Скалина, Спруццо по-хозяйски трусил впереди. Дорожку ко входу в старый каменный дом Раванелли освещали масляные лампы.
Во дворе толпились сельчане, пришедшие поддержать семью. В доме тоже было полно людей.
– Подожди, я поговорю с отцом, – сказала Энца. – Я должна получить разрешение.
Чиро вошел с Энцей в дом, а Спруццо остался ждать снаружи.
При виде стола, ломившегося от домашнего хлеба и булочек, свежего сыра, прошутто, холодной поленты, тортеллини с колбасным фаршем, у Чиро рот наполнился слюной. На полке над очагом он заметил оловянные сковороды с пирогами, очень похожими на монастырские пироги сестры Терезы, которые Чиро разносил каждый декабрь. На треножнике стояла эмалированная кастрюля с кофе, а рядом – кувшин со сливками. Каждая лавка, каждый стул были заняты жителями деревни.
Дети были везде – карабкались по лестнице на чердак, шныряли под столами, играли в пятнашки, вбегая с улицы и выбегая обратно. Чиро подумалось, что детский смех хоть чуточку развеял ужас этого дня.
Внезапно его кольнуло острое сожаление: сколького он лишился, утратив дом и семью. Скромный и чистый домик Раванелли так и дышал гостеприимством. «Что еще надо человеку для счастья?» – подумал Чиро.
Женщина примерно одних лет с Джакоминой уговаривала ее выпить кофе, а Марко окружали мужчины, явно пытавшиеся отвлечь его своими шахтерскими байками. Чиро вспомнил, как родители Энцы сидели сегодня у подножия алтаря, и у него перехватило горло.
Энца пробралась к отцу. Она зашептала что-то Марко на ухо, тот кивнул и оценивающе посмотрел на Чиро. Затем Энца подошла к матери, опустилась перед ней на колени, погладила по руке, встала и поцеловала Джакомину в щеку.
Собрав в накрахмаленное полотенце две груши, несколько небольших сэндвичей и кавацуне – пирог с рикоттой и медом, Энца подошла к Чиро, стоявшему у двери:
– Папа сказал, что мы можем взять повозку.
– Могу я перед тем, как уйти, выразить свое почтение твоим родителям? – спросил Чиро.
В этот день Энца все чувствовала острее. Ее тронул такт Чиро.
– Конечно, – ответила она тихо.
Энца завязала полотенце узлом и положила на стол.
Потом она подвела Чиро к отцу. Мальчик пожал ему руку и выразил свои соболезнования. Затем Энца проводила его к матери. Чиро повторил слова сочувствия и не забыл поклониться.
Попрощавшись, Чиро спустился за Энцей по мощеной дорожке к конюшне, они вошли внутрь, оставив Спруццо тявкать на улице. Энца зажгла масляную лампу – и все в сарае обратилось в жидкое золото: сено, стены, кормушка, лошадь. Чипи стоял в своем стойле, накрытый одеялом.
– Можешь пока сдернуть с коляски кисею, – сказала Энца, снимая с Чипи одеяло. Конь ткнулся носом ей в шею.
– Хочешь, запрягу? – спросил Чиро.
– Я сама. – Энца вывела Чипи из стойла и подвела к оглоблям. – Ты лучше покорми его пока.
Чиро вынул из кормушки корзину и поставил перед Чипи, и тот немедленно захрумкал овсом.
Энца открыла двери конюшни и повесила масляную лампу на специальный крюк, приделанный к повозке. Затем пошла к находившемуся снаружи насосу и накачала Чипи свежей воды. Он тут же с жадностью выпил ее. Потом она вымыла лицо и руки, вытерлась фартуком. Чиро сделал то же самое и промокнул лицо шейным платком.
Энца взобралась на козлы:
– Не забудь ужин!
Чиро взял еду и забрался следом. Энца взяла поводья, и тут Спруццо запрыгнул на сиденье между ними.
Энца тряхнула поводьями. Чипи затрусил к торному пути, вившемуся через деревню. Центр Скильпарио, настоящий коридор из зданий, выстроившихся по обе стороны дороги, был залит бледно-голубым лунным светом. Повозка ехала по узкой каменной улице, пока стены не расступились, выпуская ее на Пассо Персолана.
Дорога разматывалась перед ними, будто катящийся с горы рулон черной бархатной ленты. Висевшая на повозке лампа указывала путь желтоватым сиянием. Чиро наблюдал, как ловко управляется с поводьями Энца. Она сидела совершенно прямо, направляя Чипи сквозь ночь.
– Расскажи мне о кольце, – сказала Энца.
Чиро крутил на мизинце золотое кольцо с печаткой.
– Боюсь, оно скоро станет мне совсем мало.
– Оно у тебя очень давно?
– С тех пор как мама уехала. Это ее кольцо.
– Красивое.
– Это все, что у меня осталось на память от матери.
– Неправда, – возразила Энца. – Спорим, у тебя ее глаза, или улыбка, или цвет волос.
– Нет, я весь в отца. – Когда кто-то другой расспрашивал о матери, Чиро менял тему разговора, но в словах Энцы совсем не было назойливого любопытства. – Вот брат мой пошел в нашу мать. А я ни капли не похож на нее, правда.
– Ты поел бы, – сказала Энца. – Наверняка умираешь с голоду.
Чиро откусил кусок хлеба с сыром.
– Я всегда хочу есть.
– Каково это – жить в монастыре? Когда я была маленькой, подумывала, не стать ли монахиней.
Положив руку на спинку сиденья, Чиро обнял Энцу за плечи.
– Тогда бы ты не смогла целоваться с мальчиками.
– У тебя чересчур самодовольный вид.
– Откуда ты знаешь, какой у меня вид? Сейчас темно.
– У нас есть лампа.
Энца ослабила поводья, и Чипи пошел неспешным шагом.
– Ты даже не направляешь его. Он знает дорогу, – заметил Чиро.
– Папа часто здесь ездит, когда дела идут хорошо.
– А сейчас как?
– Ужасно. Но совсем скоро лето, а значит, будет работа.
– Я тебя увижу летом?
– Мы поедем на озеро Эндине.
– И ты тоже?
– Поживем там у родственников. Ты можешь поехать с нами, – предложила Энца.
– Я не хочу навязываться, – сказал Чиро.
– Мои братья будут рады компании. Они рыбачат, бродят по горам, залезают в пещеры. Баттиста говорит, что высоко в горах есть пещеры с голубым песком.
– Я слышал о них! А ты рыбачишь? – спросил Чиро.
– Нет, я готовлю, убираю и помогаю тете присматривать за детьми. Прямо как твои монашки. Полно работы, а платят мне свежими фигами, – пошутила Энца.
В Вильминоре Энца свернула на главную площадь. Несмотря на поздний час, там еще гуляли люди. Старики играли в карты в колоннаде, а какая-то женщина катала коляску, чтобы успокоить ребенка. Когда копыта Чипи зацокали по площади, Чиро перехватил поводья и повернул коня ко входу в монастырь.
– Спасибо тебе за эту поездку, – сказал Чиро. – Жаль, что обратно тебе придется ехать одной.
– Не волнуйся за меня. Чипи знает дорогу, помнишь?
– Я пойду, – сказал Чиро, но не двинулся с места. Ему не хотелось покидать повозку, не хотелось, чтобы эта ночь кончалась.
– Я не буду целоваться еще раз, – мягко сказала Энца и протянула ему узелок с едой. – Спокойной ночи, Чиро. Помни, святой Антоний позаботится о тебе, если ты позаботишься о Спруццо.
– Когда я снова тебя увижу?
– Когда захочешь. Ты знаешь, где я живу.
– Желтый дом на Виа Скалина.
Он выбрался из повозки, держа в охапке Спруццо и остатки ужина. Повернулся, чтобы сказать Энце еще что-нибудь, но Чипи затрусил по площади, направляясь к дороге. Темные волосы Энцы развевались, будто траурная вуаль. Какой маленькой она казалась на высоких козлах! Когда повозка свернула на дорогу, деревянный бортик блеснул под светом лампы.
– Погоди! – закричал Чиро, но она уже скрылась из виду.
«Я же знаю эту двуколку», – подумал он. Точно в такой коляске уехала его мать. Неужели это та самая повозка? Чиро с самого начала чувствовал, что во встрече с Энцей есть что-то судьбоносное, и теперь знал это наверняка. Он не мог дождаться, чтобы поговорить об этом с Эдуардо, вдруг брат лучше помнит повозку. Может, ему просто почудилось – день выдался тяжелый.
Легкие облака, закрывавшие луну, уплыли прочь, и на небе снова сияла золотая монета. Счастливая луна. Сегодня, подумал Чиро, жизнь складывалась отлично. Если бы он был из тех, кто молится, он бы поблагодарил Бога за ниспосланную удачу. В кармане у него лежала лира. Он встретил хорошенькую девушку и поцеловал ее. И поцелуй этот не был похож на другие, как и она не походила ни на одну из девушек, с кем он встречался до того. Энца действительно слушала его – дар слаще любого поцелуя. Но прошло много лет, прежде чем Чиро это понял.
Чиро распахнул монастырскую дверь. В вестибюле его ждал Эдуардо.
– Ты вернулся. Grazie a Dio[37].
– В чем дело?
– А это кто? – Эдуардо посмотрел на пса.
– Спруццо.
– Ты не можешь держать собаку в монастыре.
– Он для сестры Терезы. Она сказала, что на кухне крысы.
Чиро направился было к домику садовника, но Эдуардо остановил его:
– Они ждут нас на кухне.
– Они?…
– Монахини.
Чиро последовал за Эдуардо.
– Что происходит? – Удовлетворение, переполнявшее Чиро всего минуту назад, сменилось тяжелым чувством.
Дверь кухни была закрыта, но свет проникал сквозь трещины в косяке. Чиро приказал Спруццо ждать снаружи. Эдуардо открыл дверь. Монахини сидели за столом. Лишь сестра Тереза стояла в стороне, лицо у нее было печальное.
– Мы будем голосовать? – спросил Чиро. – Если да, я предлагаю посадить на будущий год больше оливковых деревьев и меньше винограда.
Монахини, которым обычно нравились шутки Чиро, не улыбнулись.
– Хорошо. Прежде чем вы накажете меня, что бы я ни сделал… – Чиро достал из кармана лиру, – это вам. – Он вручил монету сестре Доменике; седые волосы у той выбились из-под платка – верный знак, что дело серьезно.
– Спасибо, – сказала сестра Доменика. Остальные сестры тоже пробормотали слова благодарности.
– У нас трудная проблема, – заговорила сестра Эрколина, поправив проволочные дужки очков. Высокая и тонкая, она напоминала пальмовую ветвь Пасхальной недели. Спрятав, как в муфту, руки в широкие рукава, она продолжала: – Мы всегда были искренне рады, что вы, мальчики, с нами. Эдуардо, ты всегда был чудесным учеником. Чиро, не знаю, как бы мы без тебя управлялись с садом, цыплятами, как поддерживали бы порядок в монастыре и церкви…
– Это дон Грегорио, да? – прервал ее Чиро. Во рту у него так пересохло, что язык с трудом ворочался. Он налил себе воды из кувшина.
– Он потребовал, чтобы вас немедленно удалили из монастыря, – сказала сестра.
Чиро взглянул на Эдуардо: лицо брата стало таким же белым, как мука в эмалированной кастрюле. Чиро положил руки на стол и неверяще покачал головой. У братьев Ладзари на их коротком веку было два дома. Первого они лишились, когда умер отец, а мать не смогла выстроить свою жизнь без него. А теперь они лишались и второго – по вине Чиро, из-за его ссоры с деревенским священником. Мальчики свыклись с тем, что служат этим добрым и бедным женщинам. Считали, что работа, порой нелегкая, в обмен на стол и кров – это честная сделка. Они стали частью общины и со временем полюбили эту жизнь. Монахини усердно окружали мальчиков материнской заботой, старались, чтобы праздники проходили у них по-семейному, будто с потерей родителей для них ничего не изменилось. А теперь у них отбирали единственное место в этом мире, надежное убежище, дававшее им уверенность в завтрашнем дне.
– Я надеюсь, вы послали дона Грегорио куда подальше, – сказал Чиро.
Послушницы охнули.
– Он же священник, – сказала сестра Эрколина.
– А еще он жулик, воспользовавшийся своей властью над невинной девушкой. Вы гладите его облачения, но он их недостоин. Вы… – Чиро повернулся и посмотрел в глаза каждой из монахинь, составлявших его семью. – Вы достойны. Вы служите. А дон Грегорио только пользуется.
Эдуардо сжал руку Чиро.
– Мой брат и я… – Голос Чиро дрогнул. – Мы благодарим вас за то, что дали нам приют. Мы никогда вас не забудем. Вы не должны пострадать из-за того, что я был честен с доном Грегорио. Мы с братом соберем вещи и найдем себе другое пристанище.
Глаза сестры Эрколины наполнились слезами.
– Вам нельзя остаться вместе, Чиро.
– Дон Грегорио позаботился о том, чтобы вас разлучили, – всхлипнула сестра Тереза.
– Чиро, он распорядился послать тебя в исправительный дом для мальчиков в Парме, – начала сестра Доменика. – Я возражала ему, что ты не сделал ничего плохого и что тебе не место среди тех, кто воровал или даже хуже, но он был в ярости.
– То есть этот безбожник наказывает нас, вместо того чтобы понести наказание за собственный грех. И это, дорогие сестры, посланник Бога на земле? У меня нет слов.
– Он заслуживает нашего уважения, – сказала сестра Доменика, но ее пристальный взгляд дал понять, что горькую правду она придержала.
– Сестры, можете выказывать ему свое уважение, но моего он никогда не добьется.
Сестра Эрколина огляделась по сторонам, остановила взгляд на Чиро.
– Я здесь не для того, чтобы обсуждать власть деревенского священника, а для того, чтобы помочь тебе. Мы все собрались здесь, чтобы помочь.
– И вот почему мы втайне встретились на кухне. – Чиро оглядел окружавшие его лица, милые лица тех, с кем они делили стол с самого первого вечера в монастыре. Он не мог представить жизни без них и не мог вынести потерю брата. В душе закипал гнев. – Ему не пришло бы в голову искать нас здесь. Святые покровители горшков и сковородок – не те, к кому он привык взывать. Нет, покровители золота, фимиама и банкнот – вот кто в его духе.
– Перестань, – грустно сказал Эдуардо. – Послушай сестру.
Вперед выступила сестра Тереза:
– Чиро, у нас есть план, как тебе помочь.
– А как насчет Эдуардо?
– Эдуардо поступает в семинарию Сан-Агостино в Риме.
Чиро повернулся к брату и недоверчиво посмотрел на него:
– Ты собираешься в семинарию?
Эдуардо кивнул:
– Собираюсь.
– А когда ты намеревался мне об этом сказать?
Глаза Эдуардо наполнились слезами.
– Я думал над этим. А теперь я покину монастырь одновременно с тобой.
– То есть тебя приносят на алтарь священства вместо меня?
Сестра Тереза вмешалась:
– Дон Грегорио настаивает, чтобы вы оба покинули горы.
– Разумеется – я слишком многое видел.
– Но у нас есть план. У сестры Анны-Изабель дядя – отличный башмачник.
– Да бросьте! – выпалил Чиро.
– Чиро… – предостерегающе сказал Эдуардо.
– У тебя есть выбор – пойти к нему в ученики или отправиться в исправительный дом в Парме. А это не место для молодого человека со светлой головой и добрым сердцем. – Сестра Тереза заплакала.
– Мы должны защищать тебя, – сказала сестра Эрколина. – Мы обещали твоей матери.
Чиро наконец ощутил, как тяжесть наваливается на него. Нет, это место на самом деле не было их домом, а монахини не были их настоящей семьей. Надежную защиту им всего лишь одолжили на время.
– Ваш башмачник в Риме живет? Я хотя бы буду рядом с Эдуардо? – спросил Чиро. Он смог бы работать где угодно, на кого угодно, пока они с Эдуардо недалеко друг от друга.
– Нет, Чиро, – тихо ответила сестра Тереза.
– В Милане?
– В Америке. – Голос сестры Терезы дрогнул.
Чиро заворочался в темноте, кровать скрипнула.
– Ты не спишь?
– Не могу уснуть, – ответил Эдуардо.
– Возможно, и к лучшему. Не смыкай глаз. Дон Грегорио придет, чтобы зарезать нас прямо в кроватях, – сказал Чиро. – Хотя нет, он для этого слишком труслив.
Эдуардо рассмеялся:
– Ты хоть к чему-то относишься серьезно?
– Это слишком больно.
– Я знаю, – ответил Эдуардо.
– Ты правда хочешь быть священником?
– Да, Чиро, хочу. Хотя я недостоин этого.
– Это они тебя недостойны.
– Ну, так или иначе, скоро это выяснится. – Ирония в голосе Эдуардо заставила Чиро рассмеяться.
– Похоже, кое-какие признаки были. Ты прислуживал на каждой утренней мессе и никогда не пропускал вечерню. А еще я видел, как ты каждый вечер читаешь требник.
– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оказаться одним из них. Я стану священником и тогда смогу помочь тебе, если ты еще будешь во мне нуждаться. Не так плохо иметь брата с образованием и хорошим положением в Церкви.
– Я буду гордиться тобой, кем бы ты ни стал.
– Ты нищий духом, Чиро. Всегда им был.
– И правда, – пошутил Чиро. – Как говорится в Заповедях блаженства? Что там наследуют нищие духом? Башмаки?
– Я не думал, что ты знаешь, что такое Заповеди блаженства.
– Похоже, кое-что из твоего вероучения просочилось и в меня.
– Есть еще один довод в пользу того, почему мне стоит стать священником. Я смогу найти маму и позаботиться о ней. Церковь обеспечивает семьи клира.
– Ты готов отказаться от всего ради возможности помочь маме? – спросил Чиро.
– Да, Чиро. Это был мой самый первый обет.
– Я бы тоже ей помог, если бы это было в моих силах. Это ведь всегда был наш план. Но теперь Святая Римская церковь разрушила и его, – сказал Чиро. – Мне так не хватает ее.
Эдуардо встал, подошел к койке Чиро и лег рядом на пол, как он делал каждую ночь, когда они только попали в монастырь. Чувство, что брат рядом, всегда успокаивало Чиро. Вот и сейчас он вдруг ощутил умиротворенность.
– Когда ты найдешь ее, я вернусь домой, к тебе, где бы я ни был, – сказал Чиро.
Спруццо заворочался у него в ногах. Чиро перевернулся на спину и закинул руки за голову, глядя на деревянные балки, – из них во все стороны торчали крюки и гвозди, на которых когда-то висели горшки, мотки веревки и садовые инструменты. Он гадал, как скоро после их отъезда монахини вернут на место весь хлам, когда-то здесь хранившийся. Сестры переделывали монастырские помещения, как богатые горожанки меняют шляпки.
Старой комнате недолго пустовать. Пережидающие зиму луковицы в горшках, корзины, вазы, мотки веревки и проволоки, гнутые деревянные рамы из виноградной лозы вернутся на полки, а совки, лопаты и грабли снова повиснут на крюках. Все будет так, словно братья Ладзари никогда не жили здесь, в монастыре Сан-Никола.
Как-то раз Чиро решил прогуляться вверх по склону холма до Виа Боничелли и увидел, как в дом, где родились они с Эдуардо, въезжают какие-то люди. Иногда Чиро взбирался на холм, только чтобы посмотреть на дом, – боялся забыть мельчайшие черточки места, где когда-то родился.
В конце концов и от этой комнаты останется только воспоминание. Сестры сложат койки, скатают ковер и отнесут лампу обратно в контору. Фаянсовый таз для умывания и кувшин вернутся в комнаты для гостей. «Будут ли монахини хотя бы вспоминать нас?» – размышлял Чиро, лежа в темноте.
Чиро знал каждую улицу в Вильминоре, каждое здание и каждый сад. Он мечтал о собственном доме.
Он представлял тут веранду, а там лестницу, окна с маленькими распахнутыми ставнями, сад с решеткой для винограда и то место, где вырастет фиговое дерево. Каменные дома он предпочитал тем, что сооружались из сосновых балок и штукатурки. Он жил бы в конце улицы, высоко на горе, с хорошим видом на раскинувшуюся внизу долину. По утрам он открывал бы окна, впуская свежий ветерок, и солнце заливало бы каждую комнату – яркое, как лепестки нарциссов. Каждый угол наполнялся бы светом, каждая комната – счастьем. А любовь к жене и детям наполняла бы сердце.
Об Америке Чиро знал только то, что слышал в деревне.
Много шумели о том, какие там возможности, какие там можно заработать деньги, какое богатство нажить. Но, несмотря на все обещания, Америка не вернула его отца домой. В представлении Чиро Америка была почти раем, местом, которое он и не мечтал увидеть. Возможно, отец просто копил сейчас состояние, чтобы вернуться в Италию и купить им прекрасный дом. Возможно, у отца был план, но что-то помешало ему довести его до конца. И вовсе не смерть в шахте, а что-то еще. Чиро поклялся себе: если отец по-прежнему там, он найдет его и привезет домой. А может, отец полюбил Америку и не захотел возвращаться в горы. Эта мысль всегда отзывалась болью. Чиро представлял Америку шумной и многолюдной и пытался угадать, есть ли там сады и солнце.
Жители юга Италии толпами валили в Америку в поисках работы. Из Альп эмигрантов было меньше. Может, путь с гор вниз, на равнину, и был таким трудным и вероломным, чтобы люди пореже пользовались им, а то и вовсе оставались дома. Чиро казалось, что в тени Пиццо Камино у человека есть все, что нужно, если только ему посчастливилось найти свою любовь – и работу, чтобы прокормить семью.
Чиро был уверен: он останется в Америке, пока не утихнет скандал, но ни днем больше. Он поклялся, что однажды они с Эдуардо вернутся в Вильминоре вместе, чтобы жить в горах, там, где родились. И ничто не сможет их разлучить, даже Святая Римская церковь. Мальчики Ладзари были братьями по крови, и как мать оставила их вместе тем зимним днем, так они и будут вместе, даже когда между ними окажется океан.
7
Соломенная шляпка
Un Capello di Paglia
Два дня монахини прятали Чиро, составляя план, как спасти его от трудовой колонии в Парме. Солнце уже скрылось за горами, когда сестра Доменика, сестра Эрколина и сестра Тереза пронесли через площадь подносы – от монастыря к дому священника.
Когда они переступили порог, сестра Эрколина поежилась.
– Что ты приготовила? – спросила она сестру Терезу.
