Йонна вздохнула и задумалась: не отделаться ли ей от всего этого, начав прогуливать прямо сейчас? Ссоры с заведующими и тому подобное продюсеры обычно обожают, но сейчас, пожалуй, еще рановато. Придется потерпеть недельку-другую, а там, как правило, можно начинать артачиться.
Ее занимало, прильнут ли папа с мамой в понедельник к телевизору. Вероятно, нет. На такие тривиальные занятия, как сидение перед телевизором, у них обычно не хватает времени. Они оба врачи, поэтому их время ценится несколько выше. Время, которое они уделяли просмотру «Робинзона»[9 - Шведская мыльная опера, демонстрирующаяся по ТВ начиная с 1997 года.] или, скажем, общению с дочерью, могло быть использовано для проведения коронарного шунтирования или операции по пересадке почки. Не понимать этого могла только законченная эгоистка. Отец даже брал ее с собой в больницу, и она присутствовала при операции на сердце у десятилетнего пациента. Отец говорил, что пытался объяснить Йонне, почему их работа столь важна и почему они не могут проводить с ней столько времени, как им бы хотелось. Они с матерью обладали даром – способностью помогать другим людям, и чувствовали себя обязанными максимально использовать этот дар.
Какая гнусная чушь! Зачем заводить детей, если у тебя нет на них времени? Почему бы просто не наплевать на продолжение рода? Ведь тогда появится возможность проводить все двадцать четыре часа в сутки, засунув руки в чью-нибудь грудную клетку.
На следующий день после посещения больницы Йонна начала наносить себе резаные раны. Это было классно. В первый же раз, надрезав ножом кожу, она почувствовала, как страх постепенно ослабевает. Он словно бы вытекал из раны на руке, исчезал вместе с медленно сочащейся кровью, красной и теплой. Йонна обожала вид крови, обожала ощущение, когда нож, бритвенное лезвие, скрепка или что угодно другое, оказавшееся под рукой, вырезало страх, глубоко укоренившийся у нее в груди.
К тому же это был единственный раз, когда родители ее заметили. Кровь заставила их обратить к дочери взгляды и действительно увидеть ее на самом деле. Но трепет с каждым разом убывал. С каждой раной, с каждым шрамом они все меньше пугались и уже больше не смотрели на нее с беспокойством, как вначале, в их глазах читалось лишь отчаяние. Они махнули на нее рукой и решили лучше спасать тех, кого могли спасти, – людей с износившимися сердцами, раком кишечника и отказавшими внутренними органами, которые требовалось заменить. Она же ничего подобного предъявить не могла. У нее надломилась душа, а справиться с этим при помощи скальпеля родители были не в силах, поэтому прекратили любые попытки.
Теперь ей оставалось рассчитывать только на любовь камер и людей, которые из вечера в вечер усаживались перед телевизором и смотрели на нее. Смотрели, чтобы видеть.
Йонна услышала, как позади нее какой-то парень спрашивает Барби, не разрешит ли та ему пощупать силикон. Публика пришла бы в восторг. Йонна старательно засучила рукава, чтобы стали видны шрамы – единственное, что она могла противопоставить.
* * *
– Послушай, Мартин, можно мне на секундочку зайти? Надо бы кое-что обсудить.
– Конечно, давай! Я просто заканчиваю несколько отчетов. – Мартин призывно махнул Патрику рукой. – В чем дело? У тебя какой-то озадаченный вид.
– Ну, я толком не знаю, что и думать. Мы утром получили результаты вскрытия Марит Касперсен, и кое-что кажется мне странным.
– Что именно? – Мартин с любопытством наклонился вперед. Ему вспомнилось, что Патрик бормотал нечто подобное уже в день аварии, но потом он, честно говоря, выбросил это из головы, да и товарищ больше о том не упоминал.
– Понимаешь, Педерсен описал все, что обнаружил, а я потом еще говорил с ним по телефону, но мы никак не можем разобраться.
– Рассказывай! – Любопытство Мартина возрастало с каждой секундой.
– Во-первых, Марит умерла не при аварии. Она к тому времени уже была мертва.
– Что ты, черт побери, говоришь? А как же? От чего? Инфаркт или нечто подобное?
– Не совсем. – Патрик, почесывая голову, изучал отчет. – Она умерла от отравления алкоголем. У нее в крови обнаружили шесть и одну десятую промилле.
– Ты шутишь! Шесть и одна десятая ведь способны прикончить лошадь.
– Точно. Педерсен утверждает, что она, вероятно, влила в себя количество, соответствующее бутылке водки. За довольно короткое время.
– А родственники говорят, что она вообще не пила.
– Именно. У нее к тому же не обнаружилось никаких признаков злоупотребления алкоголем, а это, по всей видимости, означает, что в организме отсутствовали навыки восприятия спиртного. И Педерсен предполагает, что реакция последовала довольно быстро.
– Значит, она по какой-то причине здорово надралась. Конечно, трагично, но такое случается, – заметил Мартин, удивленный явным беспокойством Патрика.
– Да, все выглядит именно так. Но Педерсен обнаружил одну закавыку, которая несколько усложняет дело. – Патрик положил ногу на ногу и стал просматривать отчет в поисках нужного места. – Вот. Попробую перевести на нормальный язык. Педерсен вечно пишет чертовски непонятно. Значит, так: у нее имеется странная синева вокруг губ. А еще некоторые признаки ран во рту и в горле.
– И что ты хочешь этим сказать?
– Не знаю. – Патрик вздохнул. – Этого недостаточно, чтобы Педерсен мог сказать что-либо определенное. Он не может с полной уверенностью утверждать, что она не вылакала целую бутылку в машине, после чего умерла от алкоголя и съехала с дороги.
– Но она должна была оказаться в полубессознательном состоянии еще до того. К нам не поступало рапортов о том, что кто-либо в воскресенье вечером ехал странным образом?
– Я таковых не обнаружил. Но это только прибавляет ощущения, что тут что-то не так. С другой стороны, особого движения в тот момент не было, и, возможно, она патрульным просто не встретилась, – задумчиво произнес Патрик. – Однако Педерсен не может найти объяснения ранам во рту и вокруг него, поэтому я полагаю, что у нас есть основания разобраться поподробнее. Возможно, это обычный случай пьянства за рулем, а может, и нет. Как ты считаешь?
Мартин немного поразмыслил.
– У тебя ведь с самого начала имелись какие-то возражения. Думаешь, ты сумеешь убедить Мельберга?
Патрику было достаточно взглянуть на него, чтобы Мартин рассмеялся.
– Все зависит от того, как это подать.
– Ну разумеется, все зависит от того, как подать. – Патрик тоже засмеялся и встал. Затем он вновь обрел серьезность. – Ты считаешь, что я совершаю ошибку? Делаю из мухи слона? Ведь Педерсен не обнаружил никаких конкретных указаний на то, что это не просто несчастный случай. Но вместе с тем, – он замахал факсом с отчетом о вскрытии, – вместе с тем что-то тут настораживает, только я никак не могу… – Он взлохматил рукой волосы.
– Давай поступим так, – сказал Мартин. – Начнем расспрашивать народ, постараемся узнать побольше деталей и посмотрим, к чему это нас приведет. Возможно, ты и наткнешься на то, что не дает тебе покоя.
– Да, ты прав. Послушай, я сейчас уломаю Мельберга, а потом давай поедем и поговорим поподробнее с сожительницей Марит.
– Идет, – отозвался Мартин, вновь возвращаясь к написанию отчетов. – Заходи за мной, как освободишься.
– О’кей. – Патрик уже шагнул за дверь, когда Мартин остановил его.
– Послушай… – нерешительно сказал он. – Я давно хотел спросить, как у тебя там дома? Со свояченицей?
Патрик улыбнулся в дверях.
– У нас появилась надежда. Анна, похоже, стала выбираться из глубочайшей ямы. Во многом благодаря Дану.
– Дану? – переспросил Мартин. – Эрикину Дану?
– Извини, как это – Эрикину Дану? Он теперь, с твоего позволения, наш Дан.
– Да-да, – засмеялся Мартин. – Вашему Дану. Но какое он имеет к этому отношение?
– В понедельник Эрику осенила гениальная мысль позвонить ему и попросить приехать, чтобы поговорить с Анной. И сработало. Они встречаются, совершают долгие прогулки, и, похоже, Анне только того и требовалось. Буквально за пару дней она стала совершенно другим человеком. Дети счастливы.
– Как здорово! – с теплотой произнес Мартин.
– Да, чертовски здорово, – отозвался Патрик, но затем ударил рукой о косяк двери. – Ладно, пойду к Мельбергу, чтобы покончить с этим. Мы сможем поговорить позже.
– О’кей, – согласился Мартин и предпринял новую попытку вернуться к отчетам. Они составляли вторую часть работы – часть, от которой он бы с удовольствием уклонился.
* * *
Дни просто ползли. Казалось, что пятница, на которую назначен ужин-свидание, никогда не наступит. Или, вернее, само свидание. Мыслить такими терминами в его возрасте казалось странным. Но ужин будет в любом случае. Он позвонил Роз-Мари, не имея никакого конкретного плана, поэтому сам чрезвычайно удивился, услышав, что предлагает поужинать в ресторане «Постоялый двор». А его бумажнику предстояло удивиться еще больше. Мельберг просто не понимал, что с ним происходит. Уже сама мысль о том, чтобы отправиться поесть в столь дорогое место, была ему решительно непривычна, а в довершение всего еще и готовность заплатить за двоих – нет, на него это абсолютно не похоже. Однако его это на удивление мало волновало. По правде говоря, он с нетерпением ждал возможности угостить Роз-Мари шикарным ужином и, пока им будут приносить изысканные блюда, в свете свечей смотреть на ее лицо по другую сторону стола.
Мельберг растерянно замотал головой с такой силой, что прикрывавшая лысину прядь свалилась на ухо. Он действительно не понимал, что с ним творится. Может, он заболел? Он снова закинул волосы на лысину и пощупал лоб – но нет, лоб холодный, и никаких признаков повышенной температуры. Но волнение не проходило – он просто-напросто чувствовал себя не в своей тарелке. Может, стоит немного поднять сахар?
Рука уже потянулась к лежавшему в нижнем ящике кокосовому печенью, когда Мельберг услышал стук в дверь и с раздражением произнес:
– Да?
В кабинет вошел Патрик.
– Извини, я не помешал?
– Нет, – ответил Мельберг и вздохнул про себя, бросив последний жадный взгляд на нижний ящик. – Проходи.
Он подождал, пока Патрик сядет. При виде очень юного (в его глазах) комиссара Мельберг, как всегда, испытал смешанные чувства. Того, что Патрику на самом деле было уже под сорок, он предпочитал не замечать. К плюсам сотрудника относилось то, что он очень разумно действовал во время расследования выпавших на их долю в последние годы убийств. Благодаря его блистательной работе о Мельберге довольно много писали в прессе. Однако у него имелись и минусы – Мельбергу вечно казалось, что Патрик поглядывает на него с чувством превосходства. Это никак особенно не проявлялось, тот вел себя почтительно, как и подобает подчиненному, но смутное ощущение не проходило. Впрочем, ладно, пока Хедстрём работает настолько хорошо, что Мельберг предстает в СМИ компетентным руководителем, он готов был закрывать на это глаза. Однако следовало не терять бдительности.
– Мы получили отчет о произошедшем в понедельник ДТП.
– И? – без всякого интереса спросил Мельберг. Автомобильные аварии относились к рутине.
– Ну… там, похоже, имеются кое-какие неясности.
– Неясности? – Тут уже у Мельберга проснулся интерес.
– Да, – ответил Патрик, глядя в бумаги, как и в кабинете Мартина. – У жертвы имеются отдельные повреждения, которые нельзя отнести на счет аварии. Кроме того, к моменту крушения Марит была уже мертва. Алкогольное отравление. Шесть и одна десятая промилле в крови.
– Шесть и одна десятая? Ты шутишь?
– К сожалению, нет.
– А что там за повреждения? – спросил Мельберг, наклоняясь вперед.
Патрик помедлил.
– У нее раны во рту и вокруг губ.
– Вокруг губ, – скептически произнес Мельберг.
– Да, – словно оправдываясь, ответил Патрик. – Это не много, я понимаю, однако, учитывая то, что все дружно заявляют, будто она вообще не пила, а у нее такое колоссальное содержание алкоголя в крови, мне это кажется подозрительным.
– Подозрительным? Ты хочешь, чтобы мы начали расследование только потому, что тебе мерещится нечто подозрительное?
Мельберг поднял бровь и посмотрел на Патрика. Ему это не нравилось, основание казалось слишком слабым. С другой стороны, если прежние странные идеи Патрика себя оправдывали, то, может, стоит ему не мешать. Под напряженным взглядом подчиненного он с минуту подумал и наконец сказал:
– Ладно. Потрать на это несколько часов. Если вы – ведь я полагаю, ты потащишь за собой Мулина – обнаружите какие-либо признаки того, что дело нечисто, валяйте, продолжайте. Но если ничего толкового с ходу не найдете, то я не желаю, чтобы вы попусту тратили время. О’кей?
– О’кей, – с явным облегчением согласился Патрик.
– Ладно, тогда отправляйся работать, – распорядился Мельберг, махнув правой рукой. Левая уже опускалась к нижнему ящику.
* * *
Софи осторожно вошла в квартиру.
– Ау! Керстин… ты дома?
В квартире стояла полная тишина. Софи уже успела проверить – на работе Керстин не было, она сказалась больной. Ничего удивительного – Софи саму, принимая во внимание обстоятельства, освободили от школы. Но где же она может быть? Софи стала обходить квартиру, но слезы хлынули потоком, и девушка, кинув рюкзак на пол, села прямо посреди ковра в гостиной. Она закрыла глаза, пытаясь не видеть того, что сейчас причиняло ей такую боль. Все вокруг напоминало о Марит. Сшитые ею занавески, купленная совместно для украшения новой квартиры картина, подушки, которые Софи, полежав на них, никогда не взбивала, чем вечно расстраивала мать. Как Софи с ней ссорилась! Кричала на нее и злилась, потому что та предъявляла требования, устанавливала правила. Но вместе с тем это доставляло Софи удовольствие. Ругань и ссоры приучили ее тянуться к стабильности и упорядоченности. И главное, несмотря на протест, провоцируемый ее подростковым организмом, Софи ощущала уверенность от сознания, что она здесь. Мама. Марит. Теперь остался только отец.
Почувствовав у себя на плече руку, Софи подскочила. Подняла взгляд.
– Керстин? Ты дома?
– Да, я спала, – ответила Керстин, опускаясь на корточки рядом. – Как ты?
– О, Керстин, – только и произнесла Софи, уткнувшись лицом ей в плечо.
Женщина неловко обняла ее. Они, как правило, обходились в общении без физического контакта – когда Марит переехала к Керстин, Софи уже вышла из того возраста, когда детишек принято обнимать и целовать. Однако вскоре ощущение неловкости стало исчезать. Софи жадно вдыхала запах кофты Керстин – это была одна из любимых кофт матери, еще хранившая аромат ее духов. От этого запаха слезы хлынули сильнее, и Софи почувствовала, что на плечо Керстин потекли сопли. Она отодвинулась.
– Прости, я вымазала тебя.
– Ничего, – сказала Керстин, смахивая большими пальцами слезы с лица Софи. – Сморкайся сколько угодно. Это… кофта твоей мамы.
– Я знаю, – ответила Софи и засмеялась. – Она бы убила меня, если бы увидела, что на ней образовались пятна от туши.
– Овечью шерсть нельзя стирать больше чем при тридцати градусах, – монотонно произнесли они хором, и обе рассмеялись.
– Пойдем на кухню, – предложила Керстин, помогая Софи подняться. Только тут Софи заметила, что лицо маминой подруги словно осунулось и выглядит намного бледнее обычного.
– А как ты сама? – с беспокойством спросила Софи.
Керстин всегда бывала такой… собранной. Девушка испугалась, увидев, как у нее задрожали руки, когда она стала наливать в электрический чайник воду.
– Да так себе, – ответила Керстин, не в силах сдержать подступившие к глазам слезы. Она столько плакала за последние дни, что ее удивило, как у нее еще остались слезы. Она приняла решение и собралась с духом. – Послушай, Софи, мы с твоей мамой… Я должна тебе кое-что…
Она умолкла, не зная, как продолжить, да и не зная, надо ли продолжать. Но, к своему огромному удивлению, увидела, что Софи засмеялась.
– Милая Керстин, надеюсь, ты не собираешься рассказывать мне про вас с мамой как о великой новости?
– Что ты имеешь в виду: про нас с мамой? – осторожно спросила Керстин.
– Ну, что вы были вместе и тому подобное. Господи, неужели ты думаешь, что вы могли кого-нибудь провести? – Она снова засмеялась. – Что за дурацкий спектакль вы разыгрывали? Мама перетаскивала свои вещи взад и вперед, в зависимости от того, здесь я живу или нет, и вы потихоньку держались за руки, когда думали, что я не вижу. Бо-о-же, какая глупость, сейчас ведь все либо гомосексуалы, либо бисексуалы. Это же самый писк.
Керстин смотрела на нее совершенно обескураженно.
– Почему же ты ничего не говорила? Раз уж знала?
– Это было классно – смотреть, как вы разыгрываете театр. Самое прикольное развлечение.
– Вот чертовка! – воскликнула Керстин и от души рассмеялась. После скорби и рыданий минувших дней смех разнесся по кухне как знак освобождения. – Марит свернула бы тебе шею, узнай она, что ты в курсе и просто притворяешься.
– Наверняка, – подтвердила Софи, присоединяясь к смеху. – Вы бы только видели себя: крадутся на кухню, целуются и перетаскивают вещи, как только я съезжаю к отцу. Разве ты не понимаешь, какой это был классный фарс?
– Да, прекрасно понимаю. Но так хотела Марит. – Керстин мгновенно вновь обрела серьезность.
