Я взял Макса за руку. Тёплая маленькая ладонь, мой маленький человечек. Мой сын.
– И не надо. Но давай проучим монстра. Кинем ему в логово гранату?
– Ага! Давай!
Я достал из кармана невидимую гранату, сорвал чеку и протянул сыну.
– Кидай.
Макс отпустил руль самоката, взял гранату и швырнул.
– Ба-а-абах! – Я победно вскинул руки. – Ура! Монстр повержен!
– Да, – кивнул сын, снова делаясь серьёзным. – Придут другие монстры, хорошие, и будут есть плохого по кусочкам вилками. И в воду кусочки кинут.
Я улыбнулся. Если бы всё было так просто.
– Там страшный дом, – сказал Макс, по-прежнему глядя на идущую от моста тропку.
– Страшный дом? – удивился я.
– Да.
– Ты его тоже видел во сне?
– Нет.
– А с кем?
– С мамой.
– И где этот страшный дом?
– Там…
– Ну так пошли, поищем. С монстром мы разобрались, давай и Страшный дом гранатами обкидаем.
– Давай, – кивнул Макс, обстоятельно и задумчиво, как взрослый, настраивающийся на ответственное задание.
Страшный дом. Ещё один отменный образ. В течение года, до того как всё изменилось, я собирался сочинить рассказ с названием «Страшный дом», а потом… я забросил писательство, вплоть до вчерашнего дня, когда взял эту тетрадь, чтобы поведать межстраничной пустоте историю своей жизни.
Мы двинули на восток. Справа высилась роща, слева, за высокой крапивой и лесной малиной, скатывался вниз берег Мухавца. В болотных лужицах пересохшей реки лежали сломанные сухие стволы. Отсюда был виден штык-обелиск и монумент цитадели. В лезвиях солнечного света, под углом вбитых в тропу, резвилась мошкара.
Мимо медленно, с ворчанием проползла серая легковушка, пришлось уступить дорогу. Я ступал за Максом, неся самокаты в руках – так было проще, по бугристой земле и траве двухколёсные катили тяжело. В зарослях показались чахлые огородики, мы прошли мимо старого канализационного колодца и не менее старого дерева, искалеченного, возможно, ещё во время войны.
Поворот вывел на двухэтажное здание: бывший госпитальный корпус. Дом полностью уцелел, теперь в нём, согласно вывескам и табличкам, размещались кафе и общество охотников и рыболовов, члены которого, видимо, питались в этом самом кафе.
– Это Страшный дом? – спросил я.
– Нет, – ответил Макс.
– Где же он прячется…
За казармой стояло несколько гаражей-автомастерских и одноэтажных домиков послевоенной постройки. Польскую часовню-каплицу с чьей-то лёгкой руки переделали в котельную.
Тропинка расщепилась: один её рукав уводил в сторону трассы, другой, похоже, мог вернуть нас в район «звезды» центрального входа. Я выбрал дорогу к «звезде».
Мы миновали вышку сотовой связи и метров через пятьдесят увидели строение из кирпича и бетона. Пороховой погреб двухвековой закваски, обустроенный в поросшем травой валу укрепления и укреплённый бетонным сквозняком. Из насыпи выглядывали два арочных входа.
– Это он? Страшный дом?
– Хм… да, – неуверенно сказал Макс.
– Давай посмотрим.
Я ступил в маленький зал, в который вели оба бетонных входа. Пол был усеян кирпичным боем, пустыми бутылками, пакетами от чипсов и гниющими объедками. Пахло здесь отвратно.
– Воняет говном, – улыбнулся Макс.
– Это плохое слово. На людях его не говори. Но тут ты прав – воняет ужасно.
– Это дяди бомжи накакали?
– И бомжи, и алкаши.
Вглубь вала уходил узкий коридор, перехваченный металлической решёткой. Потолок напоминал гноящуюся рану: серо-оранжевую, растрескавшуюся. Сквозь щели сыпался песок обваловки.
– Ну что, здесь ты был с мамой?
Я уже знал ответ. Чувствовал: погреб не мог так сильно впечатлить (и напугать) Макса.
– Нет.
– Может, он в другой стороне?
– Может, – поддакнул Макс.
Мне стало интересно, интересно по-настоящему. Я верил сыну – где-то в крепости есть Страшный дом. Обычно все заявления Макса, даже смешные и нереальные, оказывались правдой. Просто правдой двухлетнего ребёнка, переданной доступными ему средствами.
Страшный дом. Ничто не способно напугать так сильно, как озвученные детским голосом странные вещи.
– А чем он тебя испугал?
– Там было темно. И грязно.
– Вы ходили с мамой по комнатам?
– Да.
Тропинка вывела к подвесному мосту у автостоянки, откуда большинство туристов начинали свой путь к цитадели.
– К пушкам, хочу к пушкам! – затребовал сын.
Ладно, решил я, спрошу потом у Марины. Найдём Страшный дом, никуда не денется.
К пушкам мы попали через «звезду», со смехом и улюлюканьем. Я поддался Максу, а он с неподдельной радостью победил в гонке на самокатах.
Пока Макс заряжал зенитное орудие шишками-снарядами, инспектировал пушки шестнадцатого века и отгонял от гаубиц голубей, я набрасывал в блокноте историю о проклятом острове, гнев которого могли сдержать лишь лошади, попавшие на клочок суши с потерпевшего крушение французского парусника.
На лавочку кто-то подсел.
Он. Ненастоящий дядя.
Я заметил его не сразу, но когда поднял голову в поисках Макса, по подсказке периферийного зрения понял, кто сидит рядом. Высокий, неподвижный, со спрятанными в карманы болоньевой куртки кистями рук, в чёрных брюках и чёрно-белом шарфе.
Я вспомнил данное себе обещание: поговорить с Ненастоящим дядей, если встречу его ещё раз. Но меня что-то останавливало. Я глянул на Макса в поисках поддержки, повода уйти – если сыну наскучили пушки, то мы… И чёрт с ним, с обещанием!
Стоя на лафете зенитки, Макс увлечённо крутил маховик.
Я мелко кивнул – да будет так. Повернулся к Ненастоящему дяде.
– Добрый день… Прошу прощения…
Он поднял веки, обратил ко мне бледный скуластый профиль с уставшими бесцветными глазами.
– Да? – Его голос тоже был уставшим и бесцветным.
– Я знаю, это прозвучит глупо… – тянул, подбирая слова, я, – но на прошлой неделе я видел вас в парке… возможно, и вы меня видели… нас с сыном…
Он смотрел на меня, ни одним мимическим движением не подтверждая и не отрицая мои слова.
– Я пишу рассказы… – Я глянул на блокнот, как на неоспоримое доказательство сказанного.
– Рассказы? – сказал Ненастоящий дядя. – То есть выдуманные истории?
– Что-то, конечно, я беру из жизни, типажи, ситуации… но да, главную работу делает воображение.
Он кивнул.
– Мне интересны необычные, запоминающиеся люди, – сказал я.
– То есть чудики? – без эмоций спросил Ненастоящий дядя, будто прочитал мои мысли.
– Нет… я не это…
– Не переживайте, всё нормально. Мне тоже в какой-то мере интересны люди, вернее, их пересечения.
Он посмотрел на Макса.
– У вас красивый сын. – В его словах не было никакого подвоха, тайного умысла – в них вообще ничего не было, только набор звуков. – Сколько ему?
– Почти два и семь.
– Сводите его завтра в парк. Парень получит массу впечатлений.
Я скептически улыбнулся.
– Мы там каждый день бываем, живём рядом.
Ненастоящий дядя едва заметно пожал плечами.
– Завтра будет интересней.
Это стало его первым предсказанием. Которое исполнилось.
– Вы тоже поблизости живёте? – спросил я, чтобы заполнить возникшую паузу.
– Скорей возвращаюсь, чтобы передохнуть.
Макс слез с зенитной пушки и направился к тяжёлой мортире. Ненастоящий дядя проводил его взглядом.
– Ещё несколько минут, и ему наскучит старый металл.
Это можно было посчитать (сейчас, вспоминая) за ещё одно предсказание, но подобных пророчеств я мог выдать сколько угодно, оптом, и девяносто процентов сбылись бы.
Настоящие предсказания – два в довесок к первому – Ненастоящий дядя озвучил следом.
– Наслаждайтесь этим летом. Июль следующего года запомнится вам в иных тонах.
– В каких?
– Больнично-диетических. – От его улыбки у меня похолодели ладони. Так могли бы улыбаться рыбы. – Да, наверное, ёмче и не скажешь. Больнично-диетических. Но не спешите с расспросами. Все вопросы вы сможете задать в следующий раз.
Я не стал спешить с расспросами, не со всеми:
– Вы уверены, что он будет, следующий раз?
Ненастоящий дядя пожал плечами.
– Это зависит.
– От чего?
– От того, купите ли вы в ларьке у парковки какую-нибудь вещицу.
Я решил поддержать игру (тогда я отнёсся к предсказаниям Ненастоящего дяди как к игре).
– По-вашему, мне стоит избегать этой встречи или искать её?
