Похоже.
Джон-Грейди лежал, завернувшись в одеяло, и смотрел на узкий серпик месяца, зацепившийся за горный хребет. В сине-черном небе Плеяды устремлялись вверх, в ту самую всепоглощающую тьму, что правит миром, и тянули за собой и бриллиант Ориона, и ожерелье Кассиопеи. Плеяды двигались по фосфоресцирующему мраку, словно гигантский бредень. Джон-Грейди лежал, слушая, как сопят его спутники, и созерцая дикую природу вокруг и неведомые дали в себе самом.
Утро выдалось холодным. Когда проснулись, а было это еще до зари, оказалось, что Блевинс уже встал, развел костер и сидит, съежившись, у огня в своей легкой одежонке. Джон-Грейди выбрался из-под одеяла, надел сапоги, куртку и отправился посмотреть на незнакомые места, очертания которых проступали из предрассветной мглы.
Они допили остатки кофе, заев тортильями, в которых темнели полоски острого соуса.
Ну, и куда теперь понесет нас судьба? – спросил Джона-Грейди Ролинс.
Не знаю. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.
А твой партнер прямо спал с лица.
Да, бекона у него на костях маловато.
Да и у тебя тоже не больше.
Они смотрели, как прямо перед ними встает солнце. Кони, пасшиеся неподалеку, подняли головы и тоже уставились на светило. Ролинс, допив последние капли кофе и вытряхнув гущу, достал из кармана кисет.
Как думаешь, настанет когда-нибудь день, когда солнце не взойдет? – спросил он.
Да. День Страшного суда.
Ну и когда, по-твоему, это случится?
Когда Он сочтет это нужным.
Страшный суд, Страшный суд… – протянул Ролинс. И ты во все это правда веришь?
Не знаю… Наверное… А ты?..
Ролинс сунул в рот цигарку, закурил, отшвырнул спичку.
Не знаю… Может, верю…
Я сразу понял, что ты безбожник, подал голос Блевинс.
Ни черта ты не понял, огрызнулся Ролинс. И вообще, сиди и помалкивай в тряпочку, глядишь, никто не поймет, какой ты остолоп.
Джон-Грейди встал, взял седло, забросил на плечо вальтрап и, обернувшись к своим спутникам, коротко сказал:
Пора.
К полудню они спустились с гор и теперь ехали по широкой равнине, поросшей корзиночником, пыреем и агавами. Вскоре – впервые за эти дни – они увидели верховых. Трое ехали на лошадях во главе каравана мулов. До них было около мили.
Это еще кто такие? – напрягся Ролинс.
Да не один ли хрен! – проворчал Блевинс. Главное, не останавливаться. Если мы увидели их, то они запросто могли увидеть нас.
Чушь, сказал Ролинс.
Если бы ты был на их месте и увидел, как мы вдруг остановились, то заподозрил бы неладное, сказал Блевинс.
Он прав, вмешался Джон-Грейди. Поехали-ка дальше.
Это оказались мексиканцы, направлявшиеся в горы за канделильей, из которой здесь варят растительный воск. Если появление молодых американцев на конях и удивило их, то они этого никак не показали. Мексиканцы только осведомились, не встречался ли им в горах их товарищ, который собирает канделилью вместе с женой и двумя дочерьми. Джон-Грейди ответил, что им вообще ни одной живой души не попадалось.
Мексиканцы разглядывали американцев, переводя темные глаза с одного на другого. Это были простые грубые люди, одетые в лохмотья. Их шляпы лоснились от жира, на сапогах виднелись заплатки из сыромятной кожи. Седла старые, с квадратными крыльями. Кое-где кожа протерлась до деревянной основы. Они сворачивали самокрутки из кукурузных листьев и прикуривали от зажигалок, сделанных из стреляных гильз. У одного за ремень был заткнут видавший виды кольт с откинутой дверцей барабана, чтобы не выскользнул, от них пахло дымом, колесной мазью и потом. На вид они были такими же чужими и дикими, как вся окружающая природа.
Один из мексиканцев спросил, не из Техаса ли они, на что Джон-Грейди утвердительно кивнул. Мексиканцы тоже понимающе покивали.
Джон-Грейди курил, посматривая на мексиканцев. Да, вид потрепанный, но наездники лихие – это сразу видно по осанке. И как ни старался Джон-Грейди угадать по их темным глазам, что у них на уме, ничего у него не вышло.
Немного поговорили о погоде и о здешних местах. По словам мексиканцев, в горах тут порой бывает очень холодно. Никто, впрочем, не предложил спешиться и продолжить дружескую беседу. Мексиканцы держались так, будто эти края таят в себе какую-то загадку, которую пришлым все равно не разгадать. Едва их караван остановился, мулы задремали.
Докурив сигарету, главный сказал: «Bueno… Vаmonos»[31 - Ладно… Поехали (исп.).], потом пожелал американцам удачи, коснулся длинными шпорами боков своего коня и двинулся шагом. За ним потянулись остальные. Мулы пробудились и, проходя мимо американцев, с любопытством косились на их коней и энергично махали хвостами, хотя мух тут не было и в помине.
Днем напоили коней у прозрачного ручья, напились сами и доверху наполнили фляги. Вдалеке, милях в двух, возникла стайка антилоп. Животные застыли и, подняв головы, настороженно глядели на людей.
Потом ехали по долине, поросшей высокой и густой травой. В зарослях крушины на пологих склонах этих древних гор паслись коровы, напоминавшие расцветкой то черепах, то домашних кошек. Коровы при их появлении поднимали головы и долго-долго потом смотрели вслед. На ночлег остановились в горах и решили поужинать зайцем, которого подстрелил из револьвера Блевинс. Он выпотрошил тушку и закопал в песок, а сверху развел костер, пояснив, что так всегда поступали индейцы.
Ты сам-то когда-нибудь ел зайца? – поинтересовался Ролинс.
Пока нет, качнул головой Блевинс.
Если собираешься попробовать, подложи в огонь побольше дров.
Он и так будет в порядке.
Что ты ел самое странное и необычное? – спросил его Ролинс.
Самое странное и необычное? Да пожалуй, устриц.
Горных или настоящих?
Настоящих.
А как они были приготовлены?
А никак. Просто лежали в раковинах. Поливаешь острым соусом, и порядок.
Значит, ты ел устриц?
Ел.
И какой у них вкус?
Как у устриц.
Они сидели и смотрели в огонь.
Откуда ты, Блевинс? – спросил Ролинс.
Тот посмотрел сначала на Ролинса, потом снова в огонь.
Округ Ювэлди. На Сабинал-Ривер.
А почему из дому удрал?
А ты почему удрал?
Мне, между прочим, семнадцать лет. Имею право делать что захочу.
Я тоже.
Джон-Грейди сидел, скрестив перед собой ноги, и курил, опершись о седло. Посмотрел на Блевинса.
Ты ведь и раньше сбегал, верно?
Было дело.
Но в тот раз тебя, стало быть, поймали?
Поймали. Я работал в кегельбане в Ардморе, штат Оклахома. Расставлял кегли. И однажды меня цапнул бульдог. Вырвал из меня, сволочь, целый бифштекс. Ну а потом в рану попала грязь, началось воспаление. Хозяин потащил меня к доктору, а тот решил, что у меня вообще бешенство начинается. Поднялась жуткая паника, и меня отправили домой, в округ Ювэлди. От греха подальше.
А что ты забыл в Ардморе?
Говорю, работал в кегельбане. Расставлял кегли…
Но каким ветром тебя занесло туда?
Как-то раз у нас прошел слух, что в Ювэлди – не в округ, а в город Ювэлди – приезжает шоу. Я скопил денег, чтобы на него попасть, и все ждал, когда они появятся. Но они так и не приехали. Знающие люди говорили, что в Тайлере, штат Техас, их главного упрятали в кутузку. Тамошние власти объявили шоу неприличным. Гвоздем программы у них был стриптиз. Ну а потом я увидел на столбе афишу. Там говорилось, что шоу переносится в Ардмор, штат Оклахома. Вот я и двинул туда.
Ты двинул в Оклахому, чтобы поглядеть это самое шоу? – переспросил Ролинс, сильно удивленный этой историей.
Ну да. Я что, зря, что ли, деньги копил? Нет, раз решил посмотреть, так уж посмотрю, и точка!
Ну и как, посмотрел?
Ни хрена! Они и в Ардмор не приехали.
Блевинс задрал штанину и показал в свете костра пострадавшую от бульдога ногу:
Видите, как этот гад меня цапнул? Аллигатор, а не пес!
А почему ты теперь собрался в Мексику? – спросил Ролинс.
Потому же, что и вы…
Ролинс посмотрел на Джона-Грейди.
Да? Ну так все-таки почему же?
Потому что вы решили, что в Мексике вас уж точно никто не догонит.
А за нами, кстати сказать, никто и не думает гнаться.
Блевинс опустил штанину и стал ковырять в костре палочкой.
Я сказал сукину сыну, что не позволю пороть меня, сообщил он.
Ты про отца?
Мой отец погиб на войне.
Значит, про отчима?
Угу.
Ну а как этот самый бульдог оказался в кегельбане?
Никак. Просто в кегельбане я работал.
Ну а что ты такое учудил, что бульдог тебя укусил?
Ничего.
Ролинс чуть подался вперед и плюнул в костер.
Ну а ты-то что делал, когда тебя укусил бульдог?
У тебя слишком много вопросов. И вообще, не плюй в костер, у меня там еда готовится.
Что? – удивился Ролинс. Что ты сказал?
Говорю, не плюй в костер, еда там готовится.
Ролинс оторопело посмотрел на Джона-Грейди. Тот рассмеялся:
Еда? Ну, приятель, боюсь, ты скоро сам поймешь, что погорячился, когда назвал это едой.
Ты, главное, предупреди, что отказываешься от своей доли, буркнул Блевинс.
То, что они извлекли из песка, раскидав уголья, сильно напоминало высушенную мумию из гробницы. Блевинс положил зайца на плоский камень и стал стаскивать шкуру, а потом соскребать мясо с костей, выкладывая куски на тарелки. Затем они полили заячьи ошметки острым соусом, завернули в последние тортильи и начали жевать, то и дело переглядываясь.
А что, ничего, бормотал Ролинс.
Точно. Я, вообще, думал, выйдет так, что и в рот не возьмешь, сказал Блевинс.
