Читать «Смерть по объявлению. Неприятности в клубе «Беллона»» — Дороти Ли Сэйерс онлайн
Страница 2 из 3
– Я услышал грохот, выскочил и прибежал на место одним из первых. Кстати, моя фамилия Дэниелс.
– Вот как? Дэниелс, ну конечно. А в ходе расследования ничего не выяснилось насчет сапожных гвоздей?
– Я ничего такого не помню.
– О, ну тогда, должно быть, гвоздей не было. Я хочу сказать, если бы они были, кто-нибудь о них упомянул бы. То есть это было бы хоть каким-то объяснением, не правда ли?
– Объяснением для кого? – спросил Дэниелс.
– Для страховой конторы. Я имею в виду, когда одни люди строят лестницу, а другие скатываются с нее, страховая компания обычно желает знать, как это произошло. По крайней мере, так мне говорили. Я сам никогда с лестниц не падал – стучу по дереву, чтоб не сглазить.
– И лучше не пытайтесь, – сострил Дэниелс, обходя вопрос о страховке. – Вымыть руки – это туда: пройдете через вон ту дверь, а там по коридору слева.
– О, премного вам благодарен.
– Не за что.
Мистер Дэниелс рванул в комнату, забитую письменными столами, оставив мистера Бредона сражаться с тяжелой вращающейся дверью.
В туалете Бредон столкнулся с Инглби.
– О, – сказал последний, – вы сами нашли дорогу? Мне говорили, чтобы я вам ее показал, но я забыл.
– Мистер Дэниелс меня проводил. Он кто?
– Дэниелс? Руководитель группы. В его ведении несколько клиентов: «Слайдер», «Братья Хэррогейт» и еще кое-какие. Отвечает за макеты, отсылает клише в газеты и все такое прочее. Неплохой парень.
– Кажется, он особо чувствителен к вопросу о железной лестнице. То есть он был весьма разговорчив, пока я не затронул вопрос о том, что страховая компания наверняка пришлет своих людей расследовать этот несчастный случай, – тут он как будто рассердился на меня.
– Он давно служит в этой фирме и не любит, когда на нее бросают тень. Тем более когда это делает новичок. Вообще-то тут лучше держаться скромнее, пока не проработал лет десять. Раскованность не приветствуется.
– Вот как? Спасибо, что предупредили.
– Этой конторой управляют, как правительственным учреждением, – продолжил Инглби. – Суета нежелательна, а инициативе и любопытству вежливо указывают на дверь.
– Это точно, – подхватил задиристого вида рыжеволосый мужчина, который тер пальцы пемзой так, словно хотел содрать с них кожу. – Я попросил у них пятьдесят фунтов на новый объектив – и каков был ответ? Пожалуйста, соблюдайте экономию во всех отделах. Чистый Уайтхолл, разве нет? А ведь они платят вам, ребята, за то, чтобы вы писали рекламные тексты в духе: чем больше тратишь, тем больше экономишь! Утешаюсь только тем, что мне здесь недолго осталось.
– Это мистер Праут, наш фотограф, – представил мужчину мистер Инглби. – Он грозит уволиться последние пять лет, но, когда доходит до дела, понимает, что нам без него никак не обойтись, и уступает нашим слезным мольбам.
– Ха! – воскликнул мистер Праут.
– Руководство считает мистера Праута таким ценным сотрудником, – продолжал мистер Инглби, – что предоставило ему огромную комнату…
– В которую и котенок не втиснется, – перебил его мистер Праут, – и к тому же без вентиляции. Убийство – вот чем они здесь занимаются. Калькуттские черные дыры[12] и лестницы, на которых люди ломают себе шеи. Что нужно этой стране, так это Муссолини, чтобы создать нормальные условия для работы. Но какой толк от разговоров? Все остается по-прежнему, сами скоро убедитесь.
– Мистер Праут – наш домашний подстрекатель, – снисходительно заметил мистер Инглби. – Вы идете, Бредон?
– Да. Мне нужно отнести это в машбюро.
– Ясно. Поворачиваем сюда, потом поднимаемся на лифте, проходим через диспетчерскую – и вот вы на месте: прямо перед входом в дом «Бритиш бьюти»[13]. Девочки, мистер Бредон принес вам небольшую работенку.
– Давайте сюда, – сказала мисс Росситер. – И еще… мистер Бредон, не будете ли вы так любезны написать свое полное имя и адрес вот на этой карточке – для отдела кадров.
Бредон послушно взял карточку.
– Печатными буквами, пожалуйста, – добавила она, с некоторой тревогой глядя на листки, которые он ей только что передал.
– О, вы полагаете, что у меня ужасный почерк? Я всегда считал, что он довольно четкий. Может, не слишком красивый, но вполне разборчивый. Впрочем, если вы говорите…
– Печатными буквами, – твердо повторила мисс Росситер. – Привет! Вот и мистер Толбой. Думаю, ему нужны вы, мистер Инглби.
– Ну, что опять?
– В «Нутракс» забраковали макет, – объявил мистер Толбой с мрачно-торжествующим видом. – Они только что передали с посыльным сообщение, что хотят чего-то особенного, что можно было бы противопоставить кампании «Сламбермальта». Мистер Хэнкин желает, чтобы вы что-нибудь придумали и принесли ему через полчаса.
Инглби издал громкий стон, и Бредон, положив свою учетную карточку, уставился на него с открытым ртом.
– Будь он проклят, этот чертов «Нутракс»! – вскричал Инглби. – Чтоб на всех его директоров напала слоновья болезнь, сухотка и инкарнация ногтей на ногах!
– О да, – согласился Толбой. – Так вы что-нибудь сочините, правда? Если я получу это до трех часов, наборщик… Ба!..
Небрежно скользивший взгляд мистера Толбоя наткнулся на учетную карточку Бредона. Мисс Росситер тоже перевела на нее взгляд. На карточке было печатными буквами аккуратно написано одно слово:
ДЭС
– Вы только посмотрите на это! – выдохнула мисс Росситер.
– О! – воскликнул Инглби, заглядывая через ее плечо. – Так вот вы кто, мистер Бредон? Что ж, единственное, что можно сказать, так это то, что рано или поздно вы заявитесь в дом к каждому из нас. Неотвратимый гость, так сказать.
Мистер Бредон виновато улыбнулся.
– Вы меня так напугали своим криком, – ответил он, – что я не дописал.
Он снова взял карточку и заполнил ее до конца:
Дэс Бредон,
12-а, Грейт-Ормонд-стрит,
Западно-Центральный округ, 1.
Глава 2
Шокирующая неделикатность двух машинисток
В двадцатый раз мистер Дэс Бредон перечитывал отчет о коронерском расследовании смерти Виктора Дина. В нем содержались показания мистера Праута, фотографа:
«Подходило как раз время чаепития. Чай приносят приблизительно в три тридцать. Я вышел из своего кабинета на верхнем этаже с камерой и треногой в руках. Мистер Дин прошел мимо меня. Он быстро шагал по коридору в направлении железной лестницы. Не бежал – просто шел быстрым шагом. Под мышкой он нес большую тяжелую книгу. Теперь я знаю, что это был «Атлас мира» издания газеты «Таймс». Я повернул в ту же сторону и увидел, как он начал спускаться по лестнице; это весьма крутая винтовая лестница. Он успел сделать с полдюжины шагов, когда вдруг согнулся пополам и исчез. Послышался чудовищный грохот. Можно назвать это громкой дробью – повторяющийся стук. Я побежал. В этот момент мистер Дэниелс распахнул свою дверь, вышел и зацепился ногой за мою треногу. Пока мы высвобождали его ступню, мимо нас пробежал мистер Инглби. Я услышал пронзительный крик снизу, положил камеру на пол, и мы вместе с мистером Дэниелсом помчались к лестничной площадке. Кто-то еще присоединился к нам – мисс Росситер, кажется, несколько копирайтеров и клерков. Мы увидели мистера Дина, который, как-то съежившись, лежал у подножья лестницы. Я не знал, скатился ли он по ступеням или перевалился через перила. Он лежал, как тряпичная кукла. Винтовая лестница представляет собой правостороннюю спираль с одним полным поворотом. Ступени сделаны из металла с прорезями. На перилах имеются железные шишечки размером с грецкий орех. Поскользнуться на этих ступенях нетрудно. Освещена лестница хорошо. Прямо над ней располагается световой люк, также на нее падает свет из коридора через стеклянные вставки в дверях кабинетов нижнего этажа. Я сфотографировал ее на H&D 450 вчера в три тридцать, то есть на следующий день после несчастного случая, при обычном дневном освещении, используя высокочувствительную кассету «Актинакс», при выдержке в одну секунду и диафрагмеf/16. Освещение было такое же, как в момент смерти мистера Дина. В обоих случаях светило солнце. Коридор вытянут примерно с севера на юг. Когда покойный летел с лестницы, свет должен был падать сверху и сзади; солнечный свет никак не мог его ослепить».
Далее шли показания мистера Дэниелса:
«Я стоял у своего стола – мы с мистером Фриманом советовались относительно макета одной рекламы, – когда услышал грохот. Я подумал, что кто-то из мальчишек снова свалился с лестницы. Уже был случай, когда один из них упал с нее. Я не считаю, что эта лестница опасна. Просто мальчишка бежал по ней слишком быстро. Не помню, чтобы я слышал, как мистер Дин шел по коридору, и не видел его. Я стоял спиной к двери. Люди все время ходят по этому коридору, я бы и внимания не обратил. Из комнаты я вышел, когда услышал звук падения, и споткнулся о треногу мистера Праута. Я не упал, но покачнулся, и мне пришлось схватиться за него, чтобы устоять на ногах. Когда я выходил, в коридоре, кроме мистера Праута, никого не было. Могу поклясться. Мистер Инглби пробежал мимо нас, когда мы разбирались с треногой. Он шел не из своего кабинета, а с южного конца коридора, потом начал спускаться по лестнице, и мы с мистером Праутом последовали за ним, как только я выпутался из треноги. Я слышал, как внизу кто-то пронзительно закричал. Это случилось прямо перед тем или сразу после того, как я столкнулся с мистером Праутом. Поскольку я был в замешательстве, точно сказать не могу. Мы увидели мистера Дина, лежавшего у подножья лестницы. Вокруг стояло много людей. Потом мистер Инглби очень торопливо взбежал по лестнице вверх, крича: «Он мертв!» или «Он убился!». За точность слов не поручусь. Сначала я ему не поверил, думал, что он преувеличивает, и продолжал спускаться. Мистер Дин лежал головой вниз. Ноги частично оставались на лестнице. Думаю, кто-то уже пытался поднять его, прежде чем я подошел. У меня есть некоторый опыт по части смертей и несчастных случаев. Во время войны я был санитаром. Осмотрев его, я высказал мнение, что он мертв. Полагаю, мистер Аткинс еще до меня сказал то же самое. Я помог поднять тело и отнести его в зал заседаний. Мы положили его на стол и попытались оказать первую помощь, но у меня не было сомнений, что он умер. Нам не пришло в голову оставить его там, где он был, до приезда полиции, так как, конечно, он мог быть еще жив, мы не могли оставить его лежать головой вниз на лестнице».
Затем следовал рассказ мистера Аткинса, который объяснил, что является секретарем одной из групп, работающих на нижнем этаже:
«Я как раз вышел из своей комнаты, от двери которой открывается вид на железную лестницу. Она находится не строго напротив подножья лестницы, но нижние ступени от нашей двери хорошо видны. Любой, кто спускается по ней, сходя с последних ступеней, оказывается ко мне спиной. Я услышал грохот и увидел, как покойный, словно мешок, падает вниз. Не было похоже, чтобы он пытался спастись. В руках он сжимал какую-то большую книгу и, даже упав, не выпустил ее. Создалось такое впечатление, будто он пулей пролетел от одного конца лестницы до другого и шмякнулся, как мешок с картошкой, так сказать, воткнувшись головой в пол. Я как раз нес большой поднос, уставленный стеклянной посудой. Поставив его на пол, я сразу помчался к пострадавшему, попробовал поднять его, но, едва прикоснувшись к нему, понял, что он мертв. Мне показалось, что он сломал себе шею. В тот момент в коридоре была миссис Крамп. Это наша главная уборщица. Я сказал ей: «Боже милостивый! Он сломал себе шею», и она громко закричала. Почти сразу же собралась куча народу. Кто-то предположил: «Может, у него просто вывих?» Мистер Дэниелс сказал мне: «Мы не можем оставить его здесь». Кто-то, кажется, мистер Армстронг, предложил перенести мистера Дина в зал заседаний. Я помогал нести его. Покойный так крепко сжимал книгу, что мы с трудом у него ее забрали. После падения он не сделал ни единого движения, ни единой попытки что-нибудь сказать. Я ни секунды не сомневался, что он был мертв с того самого момента, как приземлился».
Миссис Крамп безоговорочно подтвердила все сказанное мистером Аткинсом:
«Я руковожу бригадой уборщиц в Рекламном агентстве Пима. В мои обязанности входит развозить чай на сервировочном столике по кабинетам каждый день в три тридцать. Я начинаю обход приблизительно в четверть четвертого и заканчиваю где-то без четверти четыре. В тот день я только что обслужила первый этаж и возвращалась к лифту, чтобы отвезти чай на верхний этаж. То есть было около половины четвертого. Идя по коридору, я видела подножье железной лестницы и видела, как упал мистер Дин. Он упал, как мешок. Это было ужасно. Падая, он не кричал и вообще не издал ни звука. Он падал, как мертвое тело. У меня сердце замерло. Я была так потрясена, что минуты две не могла двигаться. Потом мистер Аткинс подбежал, чтобы поднять его, и сказал: «Он сломал себе шею». Вот тогда я закричала. Не смогла сдержаться, так меня это ошарашило. Я считаю, что эта лестница – опасное, злополучное место, и всегда предупреждаю об этом других женщин. Если на ней поскользнуться, почти невозможно спастись, особенно если несешь что-то в руках. Люди бегают по ней вверх-вниз целый день, и края ступенек так отполированы, что вы представить себе не можете, а некоторые ступеньки стерлись и сделались покатыми».
Медицинское заключение представил доктор Эмерсон:
«Я живу на Куинс-сквер в Блумсбери. От моего дома до агентства Пима, расположенного на Саутгемптон-роу, не больше пяти минут ходьбы. Мне позвонили по телефону в три сорок пять, и я немедленно отправился на место. Пострадавший к моменту моего появления был мертв. Осмотрев его, я сделал вывод, что он был мертв уже минут пятнадцать. Шея его была сломана в районе четвертого шейного позвонка. У него также имелась рана от ушиба на правом виске, с трещиной в черепе. Любой из этих травм было достаточно, чтобы повлечь за собой смерть. Я бы сказал, что он умер сразу же после падения. У него также имелся перелом большой берцовой кости левой ноги, которая, вероятно, во время падения попала между столбцами перил. Разумеется, на теле имелось множество небольших царапин и ушибов. Осмотр раны на голове дал возможность предположить, что пострадавший ударился виском об одну из шишечек на перилах. Не могу сказать, что именно послужило непосредственной причиной смерти – этот удар или перелом позвоночника, но в любом случае смерть была мгновенной. Признаю, что это не имеет особого значения. Я не обнаружил никаких признаков сердечных или иных заболеваний, которые позволили бы предположить, что пострадавший был предрасположен к головокружениям или обморокам. Не обнаружил я также ничего, что указывало бы на алкогольную или наркотическую зависимость. Я видел лестницу и считаю, что на ней действительно очень легко поскользнуться. Насколько я могу судить, зрение у покойного было в норме».
Мисс Памела Дин, сестра умершего, засвидетельствовала, что ее брат в момент несчастного случая пребывал в добром здравии и что с ним никогда в жизни не случалось припадков и обмороков. Он не страдал близорукостью. Время от времени его беспокоила печень. Он был прекрасным танцором и двигался легко и аккуратно. Однажды в детстве он растянул лодыжку, но, насколько ей известно, это не повлекло никаких последствий для голеностопного сустава.
Были также получены свидетельства, что прежде несколько раз с людьми, спускавшимися по железной лестнице, тоже происходили неприятности; другие свидетели выразили убеждение, что лестница не представляет опасности для человека, проявляющего разумную осторожность. Присяжные вынесли вердикт о смерти от несчастного случая, присовокупив особое мнение, касающееся необходимости замены железной винтовой лестницы на более прочную конструкцию.
Мистер Бредон покачал головой, потом взял из лежавшего перед ним лотка лист бумаги и написал:
1. Упал, как мешок.
2. Не делал попыток спастись.
3. Не выпустил из рук книгу.
4. Упал головой вниз.
5. Сломанная шея, трещина в черепе; обе травмы смертельны.
6. Хорошее здоровье; хорошее зрение; хороший танцор.
Набив трубку, Бредон некоторое время сидел, уставившись на список. Потом пошарил в ящике стола и извлек из него листок бумаги, на котором было что-то вроде неоконченного письма или черновика:
«Уважаемый мистер Пим,
считаю необходимым довести до Вашего сведения, что в агентстве происходит нечто весьма неприятное, способное привести к серьезным…»
Поразмыслив немного, Бредон отложил этот документ и начал писать на другом листе бумаги, деловито стирая и переписывая слова. Наконец губы его растянулись в улыбке.
– Готов поклясться, в этом что-то кроется, – пробормотал он себе под нос. – Что-то важное. Задача состоит в том, чтобы выяснить, что именно. Скорее всего, речь идет о деньгах – но откуда эти деньги? Думаю, не от Пима. Не похоже, чтобы это было его персональное шоу, а шантажировать целую контору невозможно. Интересно, однако. В конце концов, не исключено, что он хорошо заплатил бы, чтобы предотвратить…
Бредон замолчал и снова погрузился в раздумья.
– А что вы думаете о нашем мистере Бредоне? – спросила мисс Партон, беря очередной шоколадный эклер.
– О баловне Пимлико?[14]– уточнила мисс Росситер. – Голубушка, если вы съедите все эти сладости, вы наберете много-много фунтов. Ну, что сказать? Он душка, а рубашки у него, я бы сказала, даже слишком великолепны. Продолжать такую жизнь на жалованье от Пима, с премиями или без, он не сможет. С шелковыми носками тоже придется распрощаться.
– Да, он явно вырос в достатке, – согласилась мисс Партон. – Должно быть, из новых бедных. Потерял все свои деньги во время кризиса или что-нибудь в этом роде.
– Либо так, либо семья устала его содержать и перевела на самообеспечение, – предположила мисс Росситер. Она соблюдала более строгую диету, чем ее коллега, и была менее склонна к сантиментам. – Я тут как-то спросила его, чем он занимался до того, как пришел к нам. Он ответил: «Разным» – и упомянул, что хорошо разбирается в автомобилях. Полагаю, он был одним из тех золотых мальчиков, которые торговали машинами за комиссионные, а когда спрос резко упал, ему пришлось взяться за настоящую работу, если таковой можно назвать работу копирайтера.
– Мне кажется, он очень умен, – сказала мисс Партон. – Вы видели тот идиотский заголовок, который он вчера придумал для маргарина? «Это гораздо, гораздо маслянее масла». Хэнки чуть живот не надорвал от смеха. Думаю, Баловень его просто дурачил. Уверена, он бы не додумался до такой глупости, если бы у него не было мозгов.
– Из него выйдет хороший копирайтер, – решительно объявила мисс Росситер. Она повидала на своем веку столько копирайтеров, приходивших и уходивших, как корабли в ночи, что была способна оценивать их с ходу не хуже начальников. – У него есть чутье, понимаете? С ним все будет в порядке.
– Надеюсь, – сказала мисс Партон. – У него прекрасные манеры. Он, в отличие от молодого Уиллиса, не швыряет вам свои бумажки так, словно вы какое-то ничтожество. И по-джентльменски оплачивает свои счета за чай.
– Выводы делать рано, – заметила мисс Росситер. – Пока он оплатил только один счет. Меня бесит, когда некоторые делают из этого целую проблему. Взять хоть бы Гарретта. Когда я пришла к нему за деньгами в субботу, он мне просто нагрубил. Намекнул, что я наживаюсь на этих чайных деньгах. Наверное, ему это показалось забавным. Мне – нет.
– Он хотел пошутить.
– Нет, не хотел. Во всяком случае, не совсем. И он вечно ворчит. Булочки с изюмом, рулеты с джемом – все ему не так. Я ему сказала: «Мистер Гарретт, если вы готовы посвящать свое обеденное время тому, чтобы пытаться найти что-нибудь, что понравится всем, – пожалуйста!» А он: «О нет, я вам не курьер». «А я, по-вашему, кто? – спрашиваю. – Девочка на побегушках?» На это он посоветовал мне не терять хладнокровия. Все это очень мило, но от этого очень устаешь, особенно в такую жару.
Мисс Партон согласно кивнула. Эти чаепития были вечным поводом для чьего-нибудь недовольства.
– Во всяком случае, дружище Бредон хлопот не доставляет, – заметила она. – Самое простое печенье и чашка чая – вот его ежедневный заказ. При этом он сказал, что готов вносить столько же, сколько другие, хотя с него следовало бы брать не больше шести пенсов. Мне нравятся мужчины, которые проявляют щедрость и разговаривают с тобой любезно.
– О, язык у Баловня подвешен отлично, – сказала мисс Росситер. – И притом он очень любопытен.
– Они все такие, – ответила мисс Партон. – А знаете, что вчера случилось? Это было ужасно. Бредон пришел за распечатками своего текста для мистера Хэнкина. Я была в страшной запарке из-за какой-то чуши старика Копли – он ведь всегда требует, чтобы все было готово через пять минут, – и сказала: «Возьмите сами». И что вы думаете? Когда минут через десять я подошла за чем-то к полке, выяснилось, что он унес папку с личными бумагами мистера Хэнкина. Не иначе, как он ослеп, если не увидел на папке надписи «Личное» красными буквами в дюйм высотой. Разумеется, Хэнки пришел бы в ярость, если бы узнал об этом, поэтому я бросилась к Бредону и увидела, как он сидит за столом и спокойненько читает личные бумаги Хэнки. Как вам это нравится? Я ему говорю: «Мистер Бредон, вы взяли не ту папку». А он даже не смутился. Протянул ее мне и сказал: «Я как раз подумал, что, наверное, ошибся. Но очень интересно узнать, какое у кого жалование». Дорогая моя, он читал штатное расписание! Я сказала: «О, мистер Бредон, вы не должны это читать. Это совершенно конфиденциально». А он: «В самом деле?» Мне показалось, что он был крайне удивлен.
– Вот осёл! – воскликнула мисс Росситер. – Надеюсь, вы сказали ему, чтобы держал язык за зубами? Они все так щепетильны, когда речь идет об их зарплатах. Никак не могу этого понять, но всем до смерти хочется знать, сколько получают другие, и все до смерти боятся, чтобы кто-нибудь не узнал, сколько получают они сами. Если Бредон начнет болтать, поднимется большая буча.
– Я его предупредила, – сказала мисс Партон, – но ему это, кажется, показалось очень забавным, и он спросил, сколько ему понадобится времени, чтобы дослужиться до жалования Дина.
– А сколько получал Дин?
– Шесть, – ответила мисс Партон. – И большего, по-моему, не заслуживал. Должна заметить, без него в отделе будет спокойней. Он, бывало, мутил воду.
– Если хотите знать мое мнение, – сказала мисс Росситер, – я не думаю, что это правильно – смешивать людей с университетским образованием и остальных. Что касается выпускников Оксфорда и Кембриджа, то между ними принято обмениваться колкостями и сквернословить, но остальные в эту атмосферу не вписываются. Им всегда кажется, что над ними глумятся.
– Их раздражает Инглби. Он никогда ничего не воспринимает всерьез.
– Никто из них не воспринимает, – высказала мисс Росситер свое непогрешимое, основанное на опыте мнение о причинах раздоров. – Для них это все игра, а для Копли и Уиллиса – убийственно серьезно. Если Уиллис пускается в метафизику, то Инглби декламирует лимерики. Лично я придерживаюсь широких взглядов. Мне это даже нравится. И должна сказать, что университетские не собачатся так, как остальные. Если бы Дин не свалился с лестницы, между ним и Уиллисом произошла бы очень серьезная ссора.
– Никогда не могла понять, чего они не поделили, – заметила мисс Партон, задумчиво помешивая кофе.
– Я думаю, все дело в девушке, – предположила мисс Росситер. – Раньше Уиллис очень часто проводил выходные с Дином, а потом вдруг все прекратилось. В марте между ними произошла жуткая ссора. Мисс Митьярд слышала, как они яростно ругались в кабинете Дина.
– Она поняла, из-за чего?
– Нет. Вы же знаете мисс Митьярд: она сначала постучала в стенку, а потом пошла к ним и велела заткнуться. От нее никакого толку, когда речь идет о чьих-то чувствах. Странная женщина. Ну, думаю, нам пора закругляться, а то завтра утром мы будем ни на что не годны. Где чек? Вы съели на два пирожных больше, чем я. С вас шиллинг и один пенс, с меня – девять пенсов. Если я дам вам шиллинг, а вы мне два пенса и еще два официантке и за место за столиком, мы будем в расчете.
Покинув «Корнер-хаус», девушки вышли на Ковентри-стрит, повернули направо и пересекли площадь Пикадилли, направляясь к метро. Когда они снова ступили на тротуар, мисс Росситер вдруг сжала локоть мисс Партон.
– Смотрите! Баловень! Разодет в пух и прах!
– Да ладно, это не он, – возразила мисс Партон. – Хотя нет, он! Вы посмотрите на этот смокинг! Гардения в петлице и – боже милостивый! – монокль!
Ничего не ведая об этих комментариях, джентльмен, о котором шла речь, непринужденно шагал им навстречу, дымя сигаретой. Когда они поравнялись, мисс Росситер расплылась в жизнерадостной улыбке и сказала:
– Привет!
Мужчина автоматически приподнял шляпу и кивнул. Его лицо ничего не выражало. Щеки мисс Росситер огненно зарделись.
– Это не он. Какой ужас!
– Он принял вас за уличную девицу, – сказала мисс Партон с некоторым смущением, но, возможно, и с легким злорадством.
– Это невероятно… – раздосадованно пробормотала мисс Росситер. – Я могла бы поклясться…
– Он вовсе на него и не похож, когда смотришь с близкого расстояния, – сказала мисс Партон, крепкая задним умом. – Я же говорила, что это не он.
– Вы сказали, что это он.
Мисс Росситер обернулась как раз вовремя, чтобы стать свидетельницей любопытного эпизода. Со стороны Лестер-сквер плавно подкатил лимузин и остановился напротив входа в бар «Крайтирион». Роскошно одетый мужчина подошел к нему и перекинулся несколькими словами с пассажиром, отшвырнув сигарету и взявшись за ручку дверцы, словно собирался сесть в машину. Но прежде, чем он успел это сделать, из дверей магазина неожиданно появились двое мужчин. Один из них заговорил с шофером, другой положил ладонь на руку элегантного мужчины. Они обменялись одной-двумя фразами, после чего первый сел рядом с шофером, а второй открыл дверцу лимузина. Шикарно одетый мужчина забрался внутрь. Тот, что открывал дверцу, последовал за ним, и машина отъехала. Все произошло так быстро, что мисс Партон не успела даже обернуться на восклицание мисс Росситер, как их и след простыл.
– Его арестовали! – выдохнула мисс Росситер, глаза ее блестели. – Те двое – наверняка детективы. Интересно, что натворил наш «друг с моноклем»?
Мисс Партон была взволнована.
– А ведь мы говорили с ним, подумав, что это Бредон.
– Этояговорила с ним, – поправила ее мисс Росситер.
Хорошо было мисс Партон теперь примазываться, а ведь всего несколько минут назад она весьма демонстративно отмежевалась от невольной бестактности подруги. Это нельзя было оставить безнаказанным.
– Ну хорошо,выговорили, – согласилась мисс Партон. – Я удивляюсь тому, что вы заигрываете с этим ловким мошенником. В любом случае, если мистер Бредон не объявится завтра на работе, станет понятно, что это был он.
Однако выяснилось, что это вряд ли был мистер Бредон, потому что на следующее утро он как ни в чем не бывало появился на месте. Мисс Росситер поинтересовалась, нет ли у него двойника.
– Насколько мне известно, нет, – ответил мистер Бредон. – Один из моих кузенов немного похож на меня.
О случившемся накануне мисс Росситер поведала ему с небольшими изменениями. По зрелом размышлении она решила, что лучше не упоминать о том, как ее приняли за даму легкого поведения.
– Я не думаю, что это был мой кузен, – сказал мистер Бредон. – Он ужасно добропорядочный господин, хорошо известный в Букингемском дворце и все такое.
– Продолжайте, – попросила мисс Росситер.
– Я в семье – паршивая овца. При встрече на улице он меня даже не замечает. Должно быть, это был кто-то другой.
– Фамилия вашего кузена тоже Бредон? – поинтересовалась мисс Росситер.
– О да, – ответил мистер Бредон.
Глава 3
Любопытство нового копирайтера
За ту неделю, что мистер Бредон проработал в агентстве Пима, он многому научился. Теперь он знал среднее количество слов, умещающихся в четырех дюймах текста; знал, что завоевать расположение мистера Армстронга можно искусно выстроенным макетом, между тем как мистер Хэнкин считает всякие художества пустой тратой времени для копирайтера; что слово «чистый» опасно, поскольку, использованное без должной осторожности, может повлечь судебное преследование со стороны государственных инспекторов, в то время как слова «высочайшее качество», «лучшие ингредиенты», «законсервировано в наилучших условиях» не имеют юридического смысла, а следовательно, безопасны; что выражение «давая работу бесчисленному множеству британских трудящихся и т. д.» никак не то же самое, что «исключительно британского производства»; что на севере Англии любят соленые масло и маргарин, а на юге предпочитают несоленые; что в «Морнинг стар» не принимают рекламу, содержащую слово «излечивает», хотя не возражают против таких глаголов, как «облегчает» или «улучшает», и, соответственно, любой товар, претендующий на способность «излечивать» от чего бы то ни было, обязан быть официально зарегистрирован как патентованное лекарство и иметь дорогостоящее клеймо; что наиболее убедительная реклама должна быть ироничной и – по какой-то причине – написанной в простом и категоричном стиле; что если в заголовок прокрадется сколь угодно притянутая за уши аллюзия на непристойность, британская публика неминуемо ее учует; что величайшая цель и задача художественного отдела – вытеснить из рекламы текст, и копирайтер для них – злодей, строящий козни, чтобы, наоборот, забить всю площадь макета пустословием и не оставить пространства для рисунков; что верстальщик – безответный ишак, мечущийся меж двух зол, и всю свою жизнь проводит в попытках примирить эти противостоящие партии; а вдобавок ко всему – что все отделы единодушны в своей ненависти к клиенту, который неумолимо портит макеты, загромождая их купонами, предложениями бесплатных подарков, списками местных агентов и реалистичными портретами жутких и совершенно неинтересных мультипликационных персонажей, тем самым нанося ущерб самому себе и доводя до озверения всех причастных.
Бредон также научился ориентироваться на обоих этажах, занимаемых агентством, без посторонней помощи и даже подниматься на крышу, где мальчики-посыльные делали ежедневную зарядку под руководством сержанта и откуда в ясные дни открывался чудесный вид на Лондон. Он познакомился со многими руководителями групп и иногда мог даже с ходу вспомнить, какие клиенты находятся в ведении какой группы, а с большинством сотрудников своего отдела сдружился. В отделе было два руководителя – мистер Армстронг и мистер Хэнкин, каждый был по-своему блистателен, и у каждого были свои причуды. Например, мистер Хэнкин никогда не визировал заголовки, содержавшие слово «великолепный»; мистер Армстронг не любил макеты, включавшие изображения судьи или еврея, поэтому почувствовал себя совершенно несчастным, когда владельцы табачной компании «Уиффлетс» запустили новый бренд трубочного табака под названием «На суд знатоков», и предпочел передать кураторство над его рекламой со всеми потрохами мистеру Хэнкину. Мистер Копли, пожилой, серьезный человек, пришедший в профессию рекламщика еще до нынешнего безумного наплыва копирайтеров – выпускников частных школ и университетов, был известен предрасположенностью к расстройству пищеварения и фантастическим умением писать аппетитные тексты о консервированных и фасованных продуктах питания. Содержимое любой консервной банки или фирменной упаковки было для него ядом, его рацион состоял из недожаренного бифштекса, фруктов и хлеба из муки грубого помола. Единственный текст, написание которого действительно доставило ему удовольствие, был о непросеянной муке «Банбери», и он неизменно впадал в депрессию, когда его сдержанные панегирики, снабженные полезными медицинскими сведениями, вычеркивались в пользу какой-нибудь легкомысленной глупости, сочиненной Инглби, вроде «выпечки без хлопот с непросеянной мукой «Банбери». Но когда речь заходила о сардинах и консервированном лососе, он был несгибаем.
Инглби специализировался на снобистских текстах о чае «Твентименс» («который предпочитают фавориты моды»), сигаретах «Уиффлетс» («на королевской трибуне в Аскоте, в Корлевском яхтклубе в Каусе вы увидите ценителей, которые курят «Уиффлетс») и обуви от «Фарли» («На большой охоте или на охотничьем балу в обуви от «Фарли» вы будете твердо стоять на ногах»). Он жил в Блумсбери, был прокоммунистически настроен – в литературном смысле слова – и одевался почти исключительно в пуловеры и серые брюки из шерстяной фланели. Инглби был заведомо лишен каких бы то ни было иллюзий и являлся самым многообещающим копирайтером, когда-либо пригретым Пимом. Если он не занимался табачными изделиями «Уиффлетс» или модной обувью, то обращал свой насмешливый ум почти на что угодно и имел склонность к «хитроумным» текстам там, где это не было неуместно.
Мисс Митьярд, обладавшая похожим складом ума, могла писать практически обо всем, кроме женских товаров. Более компетентны в этой области были мистер Уиллис и мистер Гарретт; первый особенно умело справлялся с корсетами и кремами для лица, о которых писал с таким слезливым умилением, что более чем заслуживал своего жалования. В целом отдел текстовой рекламы работал в счастливом единении, помогая друг другу сочинять заголовки и целый день шныряя в кабинеты друг к другу. Двумя сотрудниками, с которыми Бредону не удалось установить сердечных отношений, были мистер Копли, всегда державшийся особняком, и мистер Уиллис, недолюбливавший нового копирайтера по самому ему непонятной причине. В остальном Бредон находил отдел забавным и дружелюбным местом.
А еще там любили поболтать. Никогда в жизни не встречал он людей столь разговорчивых и располагающих таким количеством свободного времени для сплетен. Казалось чудом, что какая-то работа здесь все же велась, но она загадочным образом выполнялась. Это напоминало ему его оксфордские годы, когда эссе писались сами собой, по некоему волшебству, в промежутках между посиделками в клубе и занятиями спортом, и где первые ученики хвастались тем, что никогда не тратили на задания более трех часов в день. Так что здешняя атмосфера ему вполне подходила. Он был человеком дружелюбным, обладал ненасытной любознательностью новорожденного слоненка, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем когда заглянувший к нему поболтать коллега, которому до смерти надоело сочинять рекламный текст, отрывал его от восхваления продукции фирмы «Сопо» («которая превратит ваш понедельник в веселое воскресенье») или пылесосов «Вихрь» («Один порыв «Вихря» – и все чисто»).
– Привет! – сказала однажды утром, зайдя к Бредону, мисс Митьярд. Она пришла проконсультироваться с ним насчет способов подачи мяча в крикете. Владельцы бренда ирисок «Сорванец» заказали серию рекламы с крикетной тематикой, которая хитрыми извилистыми путями должна была вывести на достоинства ирисок. Бредон показал ей несколько приемов подачи с помощью карандаша и бумаги, а также в коридоре – используя круглую жестяную банку из-под табака «На суд знатоков» (при этом он едва не угодил ею мистеру Армстронгу в висок), а также обсудил с нею сравнительные преимущества использования в заголовке выражений «Боже мой!» и «Черт возьми!», но мисс Митьярд не думала уходить. Она села на край стола и принялась набрасывать шаржи, продемонстрировав некоторое умение в этом искусстве, и, шаря в лотке для карандашей в поисках ластика, воскликнула, словно раньше уже упоминала об этом:
– Ба! Вот и он.
– Что?
– Это скарабей крошки Дина. Нужно бы отдать его сестре покойного.
– Ах, это! Да, я его видел, но не знал, кому он принадлежит. Неплохая вещица. Настоящий оникс, хотя явно не из Египта и даже не очень старый.
– Может и так, но Дин его обожал. Считал своим талисманом и всегда носил в кармашке жилета, а когда работал за столом, клал перед собой. Если бы в тот день скарабей был при нем, может, он и не споткнулся бы на лестнице – во всяком случае, сам бы он так считал.
Бредон положил жука на ладонь. Скарабей был величиной с ноготь мужского большого пальца, тяжелый, с неглубокой резьбой, гладкий, если не считать маленького скола на боку.
– Каким человеком был Дин?
– Ну… О покойных, как говорится, либо хорошо, либо ничего, но мне он не очень нравился. Была в нем какая-то червоточинка.
– Какого рода?
– Во-первых, мне не нравились люди, с которыми он общался.
Бредон вопросительно изогнул бровь.
– Нет, – сказала мисс Митьярд, – я не имею в виду то, о чем вы подумали. По крайней мере, я не могу сказать на этот счет ничего достоверного. Но он таскался с компанией де Момери. Хотя, наверное, это было неглупо. Слава богу, его не было с ними в ту злополучную ночь, когда эта девушка, Пантер-Смит, покончила с собой. Пим не смог бы допустить, чтобы один из его сотрудников оказался замешанным в таком скандале. Пим в этом смысле особенно щепетилен.
– Сколько лет, вы сказали, было этому типу?
– Ну, думаю, лет двадцать шесть или семь.
– А как он сюда попал?
– Как обычно. Полагаю, деньги понадобились. Пришлось искать работу. Веселую жизнь с пустыми карманами вести нелегко, а он, в общем-то, ничего из себя не представлял. Его отец служил управляющим в банке или кем-то в этом роде, потом умер, поэтому, полагаю, Виктору пришлось самому зарабатывать себе на жизнь. Он вполне был способен о себе позаботиться.
– Тогда как же он сюда попал?
Мисс Митьярд усмехнулась.
– Кто-то его подцепил, я думаю. Он был по-своему весьма привлекателен. Видимо,nostalgie de la banlieue, а также и de boue[15]. А вы меня дурачите, мистер Дэс Бредон, потому что знаете все это не хуже меня.
– Это комплимент моей прозорливости или сомнение в моей добродетельности?
– Гораздо интересней узнать, каквысюда попали, чем как попал сюда Виктор Дин. Копирайтерам без опыта здесь поначалу платят четыре фунта в неделю – едва ли достаточно, чтобы купить пару ваших туфель.
– Ах, – сказал Бредон, – как обманчива бывает внешность! Однако совершенно очевидно, милая леди, что вы свои покупки совершаете не в настоящем Вест-энде[16]. Вы принадлежите к тому кругу общества, который платит за вещь столько, сколько она стóит. Я это уважаю, но не собираюсь вам подражать. К сожалению, есть услуги, за которые можно заплатить только наличными: за проезд на поезде, за бензин. Но мне приятно, что вы одобрили мои туфли. Их поставляет в «Аркаду»[17] Рудж, и, в отличие от «модной обуви «Фарли», их действительно можно увидеть на королевской трибуне в Аскоте и повсюду, где собираются разборчивые мужчины. У них там есть и женский отдел, и если вы сошлетесь на меня…
– Я начинаю понимать, почему в качестве источника заработка вы выбрали рекламу. – Сомнение на угловатом лице мисс Митьярд сменилось легкой насмешкой. – Ну, наверное, мне пора возвращаться к ирискам «Сорванец». Спасибо за «секретную информацию» о правилах крикета.
Когда дверь за ней закрылась, Бредон печально покачал головой. «Какая беспечность, – пробормотал он. – Чуть не выдал себя. Вернусь-ка я лучше к работе, чтобы выглядеть правдоподобней».
Он придвинул к себе досье с переложенными закладками оттисками рекламы «Нутракса» и принялся тщательно его изучать. Однако надолго его в покое не оставили: через несколько минут в кабинет ленивой походкой вошел Инглби с вонючей трубкой в зубах и глубоко засунутыми в карманы брюк руками.
– Слушайте, у вас Брюера[18] нет?
– Я его не знаю. Но, – добавил Бредон, небрежно обведя комнату рукой, – разрешаю вам поискать. Потайные убежища и лестницы – в вашем распоряжении.
Инглби покопался на книжной полке. Тщетно.
– Кто-то его свистнул. Ладно. Вы можете мне сказать, как пишется «Хрононхотонтологос»?[19]
– О, запросто. А еще «Алдиборонтифоскофорнио», Торквемада… Разгадываете кроссворд?
– Нет, ищу заголовок для табака «На суд знатоков». Ну и жара. А теперь еще нам предстоит целую неделю дышать пылью и глохнуть от грохота.
– Почему?
– Распоряжение судьи. Железная лестница предназначена на снос.
– Кем?
– Правлением.
– Вот черт! Нельзя этого делать.
– Что вы имеете в виду?
– Это же будет признанием ответственности, разве не так?
– Вы что-то слишком разволновались. Я начинаю думать, что у вас в этом деле какой-то личный интерес.
– Господи, конечно же нет. С чего бы? Просто это дело принципа. А кроме того, эта лестница, кажется, весьма полезна для устранения неугодных. Похоже, покойный Виктор Дин не был всеобщим любимцем.
– Не знаю. Я в нем особого вреда не видел, разве что он был тут не совсем своим, не проникся пимовским духом, так сказать. Мисс Митьярд, например, его презирала.
– За что?
– О, она женщина порядочная, но слишком придирчивая. Мой девиз: живи сам и давай жить другим, но блюди свой интерес. Как у вас дела с «Нутраксом»?
– Я к нему еще и не приступал. Пытался найти слоган для чая «Твентименс». Если я правильно понял Хэнкина, у этого чая нет иных достоинств, кроме дешевизны, и делается он из отходов от других чаев. А слоган должен намекать на солидность и респектабельность.
– Почему бы не назвать его «Домашний купаж»? Ничто не вызывает большего доверия и не предполагает большей экономии.
– Хорошая идея. Я ее ему предложу. – Бредон зевнул. – Что-то я переел за ланчем. Мне кажется, никто не должен работать после половины третьего. Это противоестественно.
– В этой работе все противоестественно. О господи! Кто-то что-то несет на подносе! Уходите! У-хо-дите!
– Прошу прощения, – бодро произнесла мисс Партон, входя с шестью тарелочками, наполненными какой-то серой массой, от которой шел пар, – но мистер Хэнкин просит вас попробовать эти образцы овсянки и высказать свое суждение.
– Голубушка, посмотрите на часы!
– Да, я знаю, это ужасно. Образцы помечены буквами «А», «Б» и «В», а это – вопросник, и если вы будете так любезны вернуть мне ложки, я их вымою для мистера Копли.
– Меня стошнит, – простонал Инглби. – Чье это изделие? Пибоди?
– Да, они собираются производить консервированную овсянку «Шотландский волынщик». Не требует ни варки, ни размешивания – нужно лишь подогреть банку. На этикетке будет изображение волынщика.
– Послушайте, – сказал Инглби, – идите-ка вы и опробуйте эту кашу на мистере Макалистере.
– Уже опробовала, но его отзыв оказался нецензурным. Вот вам сахар, соль и молоко.
– Чего не сделаешь ради служения обществу! – Инглби с отвращением понюхал массу и лениво помешал ее ложкой.
Бредон с серьезным видом подержал кашу во рту, а потом окликнул уже уходившую мисс Партон:
– Постойте, запишите, пока у меня свежи впечатления. Образец «А»: изысканный, богатый вкус, приятный аромат зрелого ореха; каша для настоящих мужчин. Образец «Б»: брют, утонченный мягкий вкус, требующий лишь…
Мисс Партон издала довольный смешок, а Инглби, ненавидевший подобное хихиканье, улизнул.
– Скажите мне, о моя райская дева, – обратился Бредон к мисс Партон, – что было не так с моим незабвенным предшественником? Почему мисс Митьярд его ненавидит, а Инглби только делает вид, будто хвалит?
Ответ мисс Партон не заставил себя ждать.
– Потому что он вел нечестную игру. Вечно околачивался в чужих кабинетах, подхватывал чужие идеи и выдавал за свои. И если кто-то подсказывал ему заголовок, который нравился мистеру Армстронгу или мистеру Хэнкину, он никогда не признавался, кто был его настоящим автором.
Ее объяснение, похоже, заинтересовало Бредона. Он проследовал по коридору и сунул голову в кабинет Гарретта. Гарретт невозмутимо сочинял отзыв об овсянке и с ворчанием поднял голову.
– Боюсь, я сорвал вам момент экстаза, – с притворным смущением проблеял Бредон, – но мне нужно кое-что у вас спросить. То есть сказать… это вопрос этикета… Послушайте, Хэнки-Пэнки[20] велел мне представить варианты слоганов для шиллингового чая, у меня получалась какая-то белиберда, а потом зашел Инглби, и я спросил его, как бы он назвал этот чай, и Инглби предложил назвать его «Домашний купаж». Это было именно то, что нужно, прямо в яблочко.
– Ну, и в чем дело?