Страница 4 из 5
Арслан утирает лицо, а потом, размахнувшись отвешивает девушке сильную пощёчину, от которой та, покачнувшись, с трудом удерживается, чтобы не завалиться на бок.
– Во дворец её, – приказывает он воинам, и Ясмин выволакивают во двор.
Проводив безуспешно пытающуюся вырваться из рук воинов девушку взглядом, Арслан достаёт кинжал из-за пояса и протягивает его Хуану.
– Ты не просто обманул меня, ты сделал это два раза, поэтому или ты сам лишишь себя жизни, или я прикажу закрыть двери и окна и спалю этот дом вместе со всеми, кто в нём. Выбирай, только быстро.
Ясмин отбивается, кусается, один раз даже отбегает, но её валят на выложенный камнями двор, оставляя на коленях и локтях синяки, а потом, пару раз ударив в живот, перекидывают скулящую девушку через лошадь и связывают руки и ноги.
– Отец, – сквозь слезы, задыхаясь от боли, зовёт Ясмин. – Помоги мне, отец.
Но из дома никто не выходит.
Арслан выдёргивает кинжал из живота замертво свалившегося у его ног когда-то доблестного воина и, вытерев лезвие, убирает его за пояс.
– Где отец? Позови отца, – кричит увидевшая вышедшего мужчину и пытающаяся соскользнуть с коня Ясмин.
Арслан смеряет её презрительным взглядом и, не удостоив ответом, взбирается на Дамира.
Процессия покидает двор Паков, который Ясмин больше никогда не увидит.
***
Юна не может себя заставить перестать хоть издали любоваться Маммоном. Каждый раз, когда коня выводят из конюшни, девушка провожает его зачарованным взглядом. Величественный конь горделиво вышагивает по двору, его шерсть красиво переливается под солнцем, а пышный хвост развевается по ветру. Маммон словно знает, что он прекрасен, и знает, кому именно принадлежит. Юна так раз за разом и провожает его восторженным взглядом, умирая от желания подойти и хоть разок по его шерсти ладонью провести.
Сегодня после обеда, закончив кормить лошадей, Юна, пока все слуги заняты на переднем дворе, пробирается к стойлу Маммона и, впервые в жизни побаиваясь коней, подходит к нему. Она несмело протягивает руку и медленно поглаживает его. Конь не противится, напротив, подставляет ей холку, и девушка, радуясь такой странной и только зарождающейся дружбе, ярко улыбается. Довольная собой и тем, что всё-таки добилась желаемого, Юна возвращается к работе.
Пару дней проходят, как в тумане, – у Гуука гости, дворец кишит людьми, все носятся по нему, потеряв головы. Юне, как и другой прислуге, от количества работы приходится спать по три часа в сутки и даже пропустить несколько раз приём пищи.
Следующим утром после ухода гостей Юна возвращается снова в конюшню и приступает к своим каждодневным обязанностям. Маммон в стойле, значит, Дьявол во дворце. Юна неосознанно вычисляет присутствие и отсутствие Гуука по его коню. Закончив уборку навоза, она, воспользовавшись тем, что остальные слуги вывозят его на тележках за пределы двора, подбегает к Маммону поздороваться. Конь, который, кроме конюха и хозяина никого к себе не подпускает, словно узнаёт девушку, ржёт, принимает ласку. Юна становится ближе, и конь трётся носом о ее лицо, девушка чуть ли не визжит от счастья, но оно меркнет вмиг, когда сильные руки хватают ее за плечи и волокут во двор. Схватившие девушку слуги швыряют ее под ноги восседающего в уже вынесенном во двор любимом кресле Бао.
– Правила, значит, нарушаешь, – довольно усмехается мужчина. – Привяжите её к дереву, – приказывает он слугам.
– Я ничего не сделала! – кричит Юна, пока ее тащат к дереву, наматывают на руки верёвку и задирают рубаху. – Я просто погладила его.
– Тебя предупреждали, что к коню господина подходить нельзя. Ты ослушалась, – выбирает из поднесённых к нему палок мужчина.
– Ты, жирный ублюдок, меня не за что наказывать! Я просто его погладила! – продолжает кричать девушка, мысленно готовясь к боли.
– Мне плевать, даже если ты вообще ничего не сделала, не заходила в конюшню. Скажем, у меня такое настроение. Хочу тебя наказать – наказываю, – скалится Бао и, передав выбранную палку своему помощнику, готовится наблюдать за наказанием.
Юна сжимается, мысленно собирается, но ей это не помогает, первый удар палкой по обнажённой спине, и у девушки от боли из глаз искры сыпятся. Второй удар, и Юна кричит так, что сама от своего вопля глохнет. Крику девушки вторит доносящееся из конюшни ржание коня, стук копытами, и через минуту оттуда выбегает парнишка, кричащий, что Маммон взбесился. Конюх бежит успокаивать коня, который встал на дыбы и грозится переломить денник, а Бао приказывает продолжить наказание.
Гуук в главном зале дворца общается со своими людьми, когда слышит громкое ржание Маммона. Он, бросив все дела, быстрыми шагами идёт на задний двор, в конюшню.
Конюх и мальчишка, ему помогающий, заметив господина, сразу отходят в сторону, а Маммон, увидев хозяина, моментально успокаивается.
– Простите, господин, – молит стоящий уже на коленях конюх, – эта девчонка взбесила коня.
– Какая девчонка? – рычит на него Гуук, продолжая поглаживать коня, и слышит крик со двора, от которого Маммон опять начинает биться в стойле.
Гуук, оставив коня, выходит из конюшни и, обойдя её, натыкается на мини представление, поставленное Бао.
Бао и слуги, увидев господина, сразу склоняют голову, а правитель подходит к привязанной к дереву девушке.
– Что она натворила? – смотрит на Юну, но спрашивает Бао Гуук.
– Она посмела подойти к вашему коню, хотя мы запрещали и предупреждали, – запинаясь, отвечает Бао.
– Я просто погладила коня, – глотает слёзы Юна, не позволяя им вырваться наружу.
– Моего коня трогать нельзя, а вызывать у него симпатию – тем более, – усмехается мужчина. – Я сам её накажу, – поворачивается к Бао. – Приведите её ко мне вечером, только сперва смойте с нее эту грязь, воняет, как из помойной ямы, – морщится Гуук и идёт обратно во дворец.
Юна не знает, ей радоваться или плакать отмене наказания, ведь оно заменится другим, и кто знает, какое в итоге будет хуже. Весь оставшийся день девушка на нервах, дёргается от каждого подходящего к ней человека, думая, что уже пора. Юна даже не ужинает, боится попадаться на глаза и, забившись в барак, мечтает, чтобы Дьявол о ней забыл. Но мечты в случае Юны скорее больше склонны не сбываться, чем наоборот, поэтому с наступлением сумерек ее тащат в купальню для слуг и, отмыв всю грязь и одев в чистую одежду, сопровождают в покои господина.
Ковёр сменили – это первое, о чём думает Юна, стоит пройти в спальню, и чувствует, как сдавливают грудь свежие воспоминания.
Гуук стоит у стены и задумчиво рассматривает гобелен. Заметив девушку, он обходит кровать и, опустившись на неё, требует ее подойти. Юна и с места не двигается, Гуук и не ждал. Слуги насильно волокут ее к ногам господина, а он, обхватив девушку поперёк, укладывает ее животом на свои бёдра. Юна не видит палки или плети, но легче от этого не становится – никогда не понятно, что у Гуука на уме. Она брыкается, пытается соскользнуть с его бёдер, но Гуук сильно перехватывает ее за шею и вжимает лицом в постель, второй рукой он рывком стаскивает с нее и так еле держащиеся на ней штаны и сразу же обжигает ягодицы болючим шлепком.
– Это не больно, это обидно, – сильно сжимает в руке одну половинку Гуук. – Зная тебя, ты бы лучше под палкой простояла, но я люблю твою злость и не доставлю тебе такого удовольствия, – ещё один шлепок.
Гуук бьёт сильно, не жалеет. Он не прав, что не больно – больно. Но глаза Юны жгут вовсе не слёзы боли, а слёзы обиды. Она кусает покрывало, жмурится так, что боится, что больше никогда веки поднять не сможет, но терпит унижение, не просит, не плачет. Юна не бросает попыток соскользнуть, но после каждой из них получает всё новый и ещё более сильный шлепок. Гуук любуется красными отпечатками своей ладони на белоснежных ягодицах, зубы до крошащейся эмали сжимает, чтобы не погладить, ещё хуже – укусить. Хочется сомкнуть клыки вокруг этой плоти до крови, пусть кричит и бьётся, пусть клянётся убить и век ненавидеть, Гуук ее всё равно сожрал бы. Он делает паузу, медленно и даже нежно проводит по ягодицам ладонью, Юна замирает, дыхание задерживает и вновь вскрикивает, получив шлепок. Она уже потеряла счёт шлепкам, задница горит огнём, терпеть сил нет. Она немного двигается под его руками назад, а потом согнувшись, что есть силы, вонзается зубами в его бедро. Гуук за волосы с силой отдирает ее от своей плоти и, кинув на постель, вжимает в неё, блокируя конечности.
– Ну же, давай, вырывайся, плюйся, кусайся. Меня это всё не пугает, не отталкивает, ты во мне своей дикостью костры разводишь, – шумно внюхивается, носом вниз ото лба до подбородка скользит. – Скажи, как сильно ты меня ненавидишь. Скажи, как мечтаешь мою кровь пустить, – обхватывает ее губы зубами, оттягивает. – Скажи.
– Ненавижу, ненавижу, ненавижу, – Юна пытается, упершись ладонями в его грудь, его оттолкнуть, но Гуук даже на сантиметр не отодвигается. Юна брыкается, клацает зубами, пытаясь его укусить, но мужчина откровенно над ней смеётся, издевается, не позволяет к себе приблизиться.
– Чтобы ты сдох, чтобы сгорел в аду, чтобы тебя четвертовали, чтобы на куски порезали. Я тебя так ненавижу, что сама бы это сделала, я бы тебя зубами разорвала, – рычит, на дне глаз Гуука огонь густой, тягучей, как смола, похотью заменяется. – Ненавижу, – уже несмело добавляет, испугавшись этой темноты в его глазах, и шумно сглотнув, умолкает.
– Не надоело навоз убирать? – Гуук зарывается в выемку меж ключиц. – Не надоело питаться похлёбками, спать на досках? – подбородок целует, вновь к губам возвращается. – Не надоело притворяться сильной? – с силой на губы надавливает, размыкает, целует жадно, пальцами вокруг запястий кандалы из синяков оставляет. Юна кусает, Гуук опять не удивляется.
– Я не притворяюсь, – шипит девушка. – Я такая и есть, – ёрзает под ним, себе же хуже делает.
Гуук даже от взгляда на нее возбуждается, а тут она лежит под ним запыхавшаяся, в тонкой одежде, такая желанная, такая тёплая, в ней утонуть с головой хочется. Гуук вновь целует, вновь на своих губах свою кровь чувствует, злится.
– Хватит упираться, – рычит.
– Не делай этого, – храбрится девушка, у самой сердце на тонкой нити висит, как лист, на ветру дрожит. Гуук смотрит так, что Юне кажется, сегодня она эту спальню просто так не покинет, он её, не вкусив, не отпустит. Его возбуждение на дне глаз адским пламенем горит, Юна отчётливо треск горящих поленьев слышит, запах горелого чувствует. Она на ходу себе спасение придумывает и, ничего не придумав, самое первое, что на ум приходит, выпаливает: – Ты можешь взять меня силой. Я не справлюсь с тобой, ты сильнее физически.
Гуук не хочет слушать, разговаривать, он хочет её голой в своих руках, хочет, чтобы его простыни запахом сливы пропитались, а сорванный к утру голос девушки только его имя выстанывал, но Юна не умолкает.
– Неужели ты, правитель Востока, тот, перед кем падают ниц даже короли, настолько опустишься? – вкрадчиво спрашивает Юна, в самую правильную точку бьёт.
Мужчина мрачнеет, отстраняется, обхватывает пальцами ее горло и резко давит.
– Ты дышишь, потому что я тебе разрешаю, – зло говорит Гуук. – Ты испытываешь моё терпение. Это было весело в начале, но если ты не уберёшь когти, я их с мясом вырву. Ты хоть понимаешь мою власть над тобой? Осознаешь её? Я надавлю чуть сильнее, и тебя не будет.
– Так надави, – сквозь зубы цедит девушка.
И Гуук давит. Видит, как задыхается Юна, как бессильно открывает и закрывает рот, не в силах вдохнуть кислорода, но пальцы не размыкает.
– Убей меня, – шипит красная от удушения Юна, вцепившись в руку на своём горле. – Почему ты не убьёшь меня?
Гуук моментально убирает руку, а потом, привстав, швыряет девушку на ковер. Юна встав на четвереньки пытается откашляться и массирует горящее горло, на котором всё ещё чувствуются чужие пальцы.
– Уведите, – приказывает Гуук слугам стоящим за дверью.
– Ответь мне! – кричит Юна, пока ее по полу волокут на выход. – Почему ты не убьёшь меня?
Гуук продолжает слышать её голос даже из коридора. Он тяжело опускается на кровать и массирует виски.
– Надо бы убить, пока ты не убила меня.
Ясмин насильно забравшего ее из дома Арслана больше не видела. Ночь она провела во дворце под охраной двух стражников, а на рассвете ее с завязанными руками затолкали в паланкин, и только на полпути девушка узнала, что они направляются в Иблис. Это и есть основная причина того, почему Ясмин всё ещё держится. В Иблисе есть возможность встретить или самой отыскать того, кого она столько времени ждёт. Ясмин надеется и верит, что он жив и что искал, но не нашёл пока. Думать о том, что он её забыл, она себе запрещает. Ясмин очень хочет вернуться домой к семье, но понимает, что сбежать не получится – ее паланкин охраняют пятеро, руки ей развязывают только для приёма пищи или когда выводят по нужде, поэтому она терпеливо переносит долгий путь и надеется найти в Иблисе свою любовь, а если нет, то смерть.
Сразу после прибытия Ясмин приводят в гарем Кан Арслана и передают в руки управляющего Диаса, который, узнав, что господин вызовет девушку этой же ночью, созывает помощников и начинает хлопотать над ней. Ясмин не ругается, не дерётся, отрешенно смотрит сквозь приводящих ее в порядок слуг и думает о своём. Она даже не разговаривает, на вопросы не реагирует, только один раз на вопрос Диаса, знает ли она, как надо радовать господина, отвечает, что она лучше умрёт. Диас сразу же прогоняет помощников и, присев напротив девушки, всматривается в янтарного цвета глаза:
– Ты красива. Безумно красива. На сегодня в гареме ни у одного из господ нет такой красоты. С такой внешностью ты можешь получить всё, что хочешь, в том числе сердце господина.
– Оно мне не нужно, меня не его сердце интересует, – спокойно отвечает девушка.
– Больше никогда такое вслух не произноси! – восклицает Диас, в ужасе прикрыв рот. – При нём ни в коем случае. Ты не представляешь, насколько он жесток и как ужасен в гневе.
– Он забрал меня насильно. Я ему не дамся, я лучше умру, потому что моим первым должен быть тот, кому принадлежит моё сердце, – твёрдо заявляет Ясмин. – Иначе я эту боль не вынесу.
– Не сходи с ума! Что ты знаешь о боли! – у Диаса язык от возмущения путается. – Одно упоминание имени другого мужчины смерти равно. Он прикажет вбивать тебе под ногти нагретые иглы, прикажет оставить тебя на ночь в комнате с крысами, они будут жрать твою плоть, а ты будешь очень долго умирать. Он отдаст тебя своим воинам, и от тебя ничего не останется. Это не просто слова, это то, как всё здесь и бывает. Береги свою красоту, себя, завоюй его сердце, и он положит к твоим ногам весь мир.
– С чего это ты такой добрый? – угрюмо смотрит на него Ясмин.
– И мне перепадёт, – улыбается Диас. – Ублажи его, прошу тебя, не заставляй меня выносить из его спальни твой труп, в лучшем случае, потому что скорее всего так легко тебя не убьют, – договаривает и вновь зовёт помощников продолжить.
Ясмин слышит, но не слушает. Она только кивает на всё и послушно разводит руки, пока ее заворачивают в тонкий, расписанный дивными птицами, серый шелковый халат. Ближе к полуночи сидящую в углу и так и не притронувшуюся к еде девушку требуют идти за стражниками. Ясмин ступает по застеленному коврами коридору босыми ногами, уговаривает себя не лечь на него лицом и не биться в припадке, как в детстве, когда не хотела куда-то идти или что-то делать, только тогда её бы погладили по голове и успокоили, а здесь скорее всего сломают ноги. Она отчётливо помнит ту пощёчину, будто она была вчера, щека вновь ноет, а во рту чувствуется омерзительный привкус крови. Ясмин, не позволяя страху вырваться наружу судорожными рыданиями, продолжает свой путь и останавливается напротив двери, открыв которую, её толкают внутрь.
В спальне никого нет. Огромная кровать с изумрудного цвета балдахином, два кресла, низкий столик, инкрустированный слоновой костью, рядом с ними тумбы по углам, на которых стоят изящные подсвечники. Пламя от свечей бросает причудливые тени на стены, которые в воображении Ясмин похожи на разинувших пасти чудовищ, как и хозяин этой комнаты, который вызывает в девушке парализующий животный страх.
Вся комната отделана в тёмных тонах, тяжёлые винного цвета шторы, расшитые золотистыми узорами, полностью закрывают окна, не позволяя лунному свету просочиться внутрь и вдохнуть жизнь в пристанище Монстра. Спальня под стать своему хозяину, такая же опасная и заставляющая покрываться ознобом. Стражники остаются за дверью, а Ясмин проходит к окнам, намереваясь открыть шторы и хоть в небе найти себе успокоение. Отодвинув тяжёлую ткань, девушка видит, что между окнами есть ещё и дверь, которая ведёт на маленький балкончик. Ясмин толкает легко поддавшуюся дверь и выходит наружу, наконец-то вдыхая свежего ночного воздуха. Спальня находится на четвёртом этаже дворца, внизу снуют туда-сюда заканчивающие последние дела слуги. Ясмин поднимает лицо к небу и как зачарованная любуется россыпью звезд на чёрном полотне. Одна из звёзд срывается и стремительно летит вниз навстречу своей гибели. Хотя, может быть, она так избавляется, думает Ясмин, отдыхает, может, она сбегает от своего тирана, ищет свободу. Ясмин никогда не узнать о дальнейшей судьбе звезды, но свою-то она держит в своих руках.
Тот, кого она любила, за ней не приехал, обещание не выполнил, не нашёл. Ясмин попала в лапы чудовища, которого искренне от всей души ненавидит. Вчера у неё были дом и семья, сегодня она позволяла над ней измываться, потому что «господин любит гладкую кожу». Ясмин чувствует, как одинокая слеза, прокладывая дорожку по щеке, катится вниз и разбивается о воротник халата. Жаль, что Ясмин так же легко, как эта звезда или даже слеза, распутать её удерживающие узы и сорваться вниз не может.
Или может.
Она подходит к парапету и, оперевшись о него ладонями, смотрит вниз. Внизу вымощенный белым мрамором пол и ещё три этажа полета. Красиво, наверное, разбрызгать красное на белом, как любимое лакомство Ясмин с вишней, где ягоды утопают в разведенном мукой сладком молоке. Такой же великолепный контраст. Один шаг, удар о мрамор, красное покроет белое, и Ясмин перестанет что-либо ждать. Она, ведомая внезапным желанием увидеть эту картину, пусть сознание и вопит, что она ей не полюбуется, что будет мертва, и мрамор не холст для брызг крови и вывернутых костей, перелезает через парапет и, свесив вниз ноги, прикрывает веки. Надо собраться силами для последнего шага, чуть-чуть податься вперёд, и мысли, которые столько времени не давали спокойно жить, вытекут из головы вместе с мозгами. «Я смогу», – шепчет сама себе: – «Я не хочу», – вторит. – «Я не смогу», – понимает. Потому что надежда. Потому что она не сдыхает никогда, сидит в ней и даже в шаге от вечного покоя: «А вдруг ты всё-таки будешь счастливой, вдруг ты должна была все испытания пройти, чтобы счастье обрести, а ты на полпути всё закончила», – шепчет. Этот голос не даёт сконцентрироваться, Ясмин обхватывает руками голову и продолжает слушать про то, что пытки со смертью не заканчиваются, что там, на том свете, куда изощрённее пытают, там всё то, чего можно было бы добиться, оставшись в живых, яркими картинками показывают. Вот только в царстве смерти выбора не дают, оттуда уже не вернуться обратно, чтобы всего этого дождаться и реализовать. А здесь, пока ещё жив, этот последний шаг зависит от самого человека. И Ясмин его не делает. Она уже собирается слезть с парапета, когда чувствует внезапный толчок в спину, и на миг будто летит вниз навстречу гибели.
Выбор делают за неё.
Она висит с балкона, удерживаемая рукой того, кто её толкнул и кого сейчас ненавидит больше всех.
– Ты правда хочешь умереть? – ненавистный голос, заставивший залезть на этот парапет и впервые задуматься о смерти, просачивается в каждую пору.
Он смотрит на неё сверху вниз, то расслабляет пальцы, и запястье девушки скользит вниз, то сжимает так сильно, что будто руку оторвёт.
– Потому что если да, то я тебе помогу, – поднимает уголки губ в обещающей страдания улыбке.
Ясмин кажется, она так и умрёт от остановки сердца, потому что ей страшно, хуже самоубийства оказывается страх насильственной смерти. Она сама за него пытается пальцами уцепиться, не понимает, почему он медлит, её не поднимает, и уже сомневается, что он не разомкнёт пальцы. Неужели картина кровью на мраморе будет тешить его взор? Ясмин такое удовольствие ему доставлять отказывается.
Арслан резко тянет ее наверх и, перехватив поперёк, поднимает и прижимает к себе.
– Я так и думал, – шепчет он и прядки волос за уши убирает.
Ясмин, как только паника отпускает, отталкивает его и, посмотрев разъярённо, даже обиженно, что её так подло ударом в спину вниз столкнули, возвращается в спальню.
Арслан на это только усмехается и проходит следом. Ясмин рядом с ним с трудом на ногах стоит, его аура настолько тяжелая, что на плечи давит, и каждый шаг требует затраты всех сил. Он подходит со спины, кладёт руки на её плечи. Ясмин шепчет себе «терпи», но не слушается, разворачивается, отталкивает его и уже через секунду утопает в постели, прижатая к ней его тяжестью.
– Я твой господин, ты или научишься повиноваться, или умрёшь, – Арслан отпускает её и, приподнявшись, стаскивает халат с пытающейся его удержать девушки. – Смерть тут не так легка, как кажется. Я просто так тебя не убью, я тебе такие пытки покажу, что в следующий раз, дорвавшись до парапета, ты сразу прыгнешь.
– Ты можешь забрать моё тело, но моё сердце принадлежит ему, – выплёвывает слова ему в лицо Ясмин, пока он выворачивает ей руки и водит носом по её шее.
– Ещё одно упоминание о нём, и я вырву твоё сердце голыми руками, – Ясмин знает, что не угрожает, нет в этом пропитанном ядом голосе и намёка на пустую угрозу. Девушка притихает, руки расслабляет. – Я найду его, – целует в губы. – Прикажу привязать к четырём коням и разорву. Потом ты успокоишься?
– Потом я возненавижу тебя ещё больше, хотя куда больше.
– Ты можешь ненавидеть меня всей душой, но ты в моих покоях, лежишь подо мной в моих объятиях, поэтому мне плевать на твою ненависть, если по факту ты и с ней, и без неё принадлежишь мне, – он проводит пальцами меж её ягодиц, резко разворачивает её спиной к себе и, оставив на них шлепок, любуется.
Девушка без одежды ещё красивее, ее кожа будто отливает золотом, а изящные изгибы манят. Арслан носом по всей длине позвоночника проводит, ладонями талию обхватывает, под себя всё пытающуюся уползти девушку притягивает. Он сжимает упругую задницу, вновь оставляет лёгкий шлепок, с тем, что такую красоту нашёл, сам себя мысленно поздравляет. Арслан не в силах сдержаться и не полакомиться, нагибается к попке, покусывает каждую половинку, поцелуи оставляет. Он дуреет от запаха шафрана, смешанного с маслами, скользит пальцами вниз и требует расслабиться. Вновь давит, окончательно не впитавшиеся в кожу масла по попке растирает, раздвигает ноги и толкается в нее сразу двумя пальцами. Ясмин и голоса не подаёт, пихает в рот подушку и, крепко зубами сжав, терпит.
Первый раз с любимым не получится.
Ясмин проиграла бой, подушка под её лицом стремительно мокнет. Арслан, рукой её под животом приподняв, на поясницу давит, не убирая пальцев, заставляет выгнуться, глубже толкается, царапает бока, кусает лопатки, вылизывает спину. В Ясмин идёт борьба между вырваться и опробовать на себе все пытки или смиренно терпеть, но не чувствовать боли. Когда он разворачивает её лицом к себе, когда целует глубоко и жадно, высасывает из неё словно всю жизнь, когда разводит колени в стороны и трётся головкой члена, Ясмин выбирает первое. Она отползает назад и даже бросается вниз с кровати, но он хватает её поперёк и вновь вжимает в постель. Перед глазами девушки блеск металла, она замирает, как завороженная, на занесённый над ней красивый кинжал, отделанный камнями, смотрит. Арслан проводит лезвием по губам, давит на них, не заточенной стороной поглаживает, потом спускает его к горлу и, прижав к нему, вплотную приближается.
– Одно твоё движение, и оно рассечёт твою кожу, а ты захлебнёшься кровью, – после каждого слова языком по его губам проводит, в том, что его новое увлечение надолго, убеждается. – Ты пока не жила в моём гареме, не знаешь правил и обычаев, и я тебя прощаю. Со следующего раза до кровати на коленях ползти будешь. Попрощайся с мечтами о любви и том парне. Это последний раз, когда ты о них помнишь. Отныне ты моя. Нравится тебе это или нет, – он спускает клинок ниже и обводит сосок почти не дышащей девушки.
– Меня зовут Кан Арслан, и я твой господин, – выговаривает чётко, с паузой после каждого слова и, обхватив одной рукой ее горло, шепчет: – Не делай резких движений.
Ясмин вскрикивает, когда лезвие по нежной коже проходит, но шелохнуться боится, затуманенным от страха взором рукоятку из своего сердца торчащую видит. Арслан на ней с хладнокровностью бывалого палача свои инициалы выводит, одно осознание этого стержень силы девушки разом с треском ломает.
Ясмин хрипит, потому что мужчина сильнее пальцы на ее горле сжимает, в ужасе на моментально краснеющую и вздувающуюся под лезвием кожу смотрит. Арслан давит глубже, и капли крови на вздувшейся полоске стекают по подмышке, находя покой на простынях. Рука на горле расслабляется, и Ясмин осторожно, боясь, что лезвие пройдёт ещё глубже, делает вдох. Она смотрит блестящими от слёз глазами на балдахин и мысленно молит его прекратить.
– Разведи колени, или я напишу своё имя полностью.
Ясмин глотает последние мысли о борьбе со слезами обиды и боли и подчиняется.
Больше никакой боли, Ясмин её боится.
Арслан вжимает ее в подушки, пристраивается и, толкнувшись до конца, сразу же переходит на грубые и сильные толчки. Ясмин расслабляется настолько, насколько возможно в её положении, но боль от горящей груди, раздробленной жизни и члена внутри соединяются в общую агонию, которую девушка не выдерживает. Она пытается хотя бы не дать себя поцеловать, но все её попытки перед Арсланом смехотворны. Он соединяет её запястья над головой, несмотря на укусы, всё равно целует, будто от запаха крови ещё больше звереет.
– Я познакомил тебя с болью, познакомлю и с удовольствием, – толчок до самого упора, рваный всхлип и выгибающаяся от желания слезть с его члена девушка. – Но ты должна быть покладистой, иначе боль будет всем, что ты будешь чувствовать, – снова толчок, Ясмин будто надвое разрывают.
Арслан фиксирует её лицо пальцами, нависает сверху, заставляет смотреть себе прямо в глаза и двигается в ней. Ясмин наклоняет голову, обхватывает зубами его ладонь между большим и указательным пальцами и вгрызается в неё, вкладывая всю свою боль в укус. Арслан руку не отбирает, только скалится и даже на собственную кровь, стекающую по подбородку девушки, не реагирует, продолжает её трахать, насаживая на свой член до упора и, смыкая пальцы на её подбородке.
Он как дорвавшийся до долгожданного блюда оголодалый зверь, он терзает её тело, кромсает, рвёт на куски и не насыщается. Он пьёт её кровь, забирает воздух из лёгких, мог бы – сожрал бы, в себя бы вшил, с собой носил. У Арслана одержимость, и она шафраном пахнет. Он всё золото из своего дворца выбросить готов, потому что главный слиток нашёл и с ума сейчас сходит.
Тело больше ей не принадлежит, ей не подчиняется, она лежит под ним распластанная, видит мощную грудь, над ней нависшую, считает его шрамы, самый большой сама оставить планирует. Ясмин отпускает его руку, облизывает кровавые губы, которые сразу накрывают болючим поцелуем. Каждое движение Арслана делает больно.
Больно между ними обязательно.
И больно не от укусов и кинжала, больно где-то глубоко внутри, там, куда всё существо девушки забилось, куда он, только ее грудную клетку вскрыв, добраться может. Ясмин себя тем, что, когда его грязные руки туда дойдут, уже чувствовать ничего не будет, успокаивает.
– Ты получил моё тело, – кроваво улыбается девушка. – Но я твоей никогда не буду.
– Ты уже моя, – толкается ещё несколько раз и, кончая, зарывается лицом в ее ключицы, переводя дыхание.
Уже через мгновенье дворец оглушает вырвавшийся из Ясмин душераздирающий вопль, когда Арслан вгрызается зубами в свои инициалы, закрепляя ее принадлежность своей меткой. Арслан обрывает все верёвки, держащие Ясмин привязанной к прошлому, к так и не достигнутому будущему, вырывает её из её жизни, насильно толкает в новую. Она будет облачена в шелка, усыпана драгоценностями, займёт место первой фаворитки, кровью и слезами в этой спальне не раз давиться будет, станет одержимостью Монстра, навеки к нему буквами и следами зубов на груди прибитая. Прошлая Пак Ясмин умирает, испускает последний вздох в руках своего личного чудовища.
Девушку, которая не в состоянии стоять на ногах, забирает из спальни Арслана вызванная им прислуга. Ясмин обессиленной валится на диван в комнате Диаса и, услышав от него «умница, ты получила его метку», отключается.
***
Хосров, не видя Ани, места себе не находит. Он, как коршун, над левой частью дворца кружит, объект своей одержимости высматривает, а стоит увидеть – камнем вниз летит, грудью о мрамор разбивается. Хосров только вокруг ходит, расстояние сократить не в силах. Он, как пёс на привязи, цепь до кровавых ран натягивает, до нее дорваться не может, в своей страсти в одиночестве сгорает.
Ани боль от наказания и после из-за него терпела, его ласки вспоминая, поцелуи вновь и вновь в голове проигрывая, следующий рассвет встречала. Она, как запертая в клетке птица, только меж двориков ходит, всё его запах, присутствие поймать хочет, а увидев разок во дворе на Хане, как идеальный мрамор под ногами трещинами покрывается, чувствует. Ани хочет ближе, а может только издали, не осмеливается. Между ними Кан Арслан, и Ани могла бы самую толстую стену пробить и пройти, но его ей не обойти. С каждым следующим днём без него она всё больше мрачным мыслям сдаётся. А вдруг это последний раз, вдруг Ворону она больше и не нужна, думает. Червь сомнения ее изнутри грызёт, полной грудью вдохнуть не даёт. Ани спит и вместо одеяла его руки представляет. Она, кажется, умом тронулась – там, где Хосров проходит, она по следам ступает, его запахом дышит, пальцами стен касается, его тепло забирает. Никогда ранее Ани никого своим смыслом не делала.
Никогда за почти тридцать лет своей жизни Хосров никого так сильно не хотел. А эту девушку хочет. Так, что зверь в нём с цепи срывается, по ночам воем уши закладывает, весь покой нарушает. Хосров мрачнее тучи, нелюдим хуже, чем раньше, в бою кровавый монстр, за его пределами на конфликты нарывается. В нём эта одержимость не уменьшается, напротив, с каждым днём растёт. Хосров её в крови, Ани в вине топит.
Так было до этого дня. Теперь и Ани о крови думает, только она, в отличие от Хосрова, о своей. Девушку вызывает смотритель и страшные новости докладывает. Ани почтительно выслушивает, благодарность выражает, руки господина целует, а потом, у себя скрывшись, уголок подушки прикусывает и плачет так горько и громко, что птицы с деревьев в саду разлетаются.
Жгучая обида на свою судьбу на пол слезами капает, хоть бы в лужу собралась, разъела бы своей горечью эти доски и её бы поглотила. Потому что невыносимо. Потому что раньше было легче, ведь, никого не любя, не было важно, кто тебя целует, кто в простыни вжимает, кто ласку выбивает или просит. А сейчас всё по-другому. Сейчас она никого ни за что к себе подпускать не хочет, ни на кого даже с фальшивой улыбкой смотреть не желает. Ани на себе его запах, его отпечатки носит, она своё тело под чужие прикосновения не подставит, то, что отныне только Хосрову принадлежит, осквернить никому не позволит. Но кто её слушает, кто её мольбам внемлет. Откажется – голову отрубят. Ани впервые кажется, что смерть не страшна, ведь каждые ночь и день с другим, без него – и есть смерть, самая чудовищная из всех.
Согласно принятым обычаям в гареме, господин, пресытившись фавориткой и будучи ей довольным, может подарить ее своему приближенному, как супругу или как наложницу. Арслан дарит Ани одному из своих воинов за услуги.
Нарыдавшись вдоволь, Ани умывается и, как и есть, с распухшим лицом спускается в сад. После Хосрова она не будет никому принадлежать и умрёт с его именем на устах. Пусть даже её чувства не взаимны, пусть даже ей это всё показалось. Ани бежала от нищеты, искала хорошей жизни, но она её не нашла, зато нашла кое-что куда большее – любовь. И если бы не она, она так бы и продолжила влачить привычное ей существование, меняя покровителей, но теперь уже не получится. Ани скрыть своё отвращение к каждому следующему мужчине не сможет, значит, её новый покровитель сам её придушит или казнить прикажет. Тогда зачем вообще пачкаться, зачем позволять кому-то трогать то, что Ани мысленно отдала Хосрову. Она сама это всё прекратит и сама уйдёт.
На дворе середина весны, в саду тихо, кто-то отдыхает в своих покоях, кто-то у бассейна, к пруду вряд ли кто до вечера наведается. Ани, пряча под рубашкой верёвку, незаметно утащенную из сарая, доходит до воды и оглядывается по сторонам. Убедившись, что она в полном одиночестве, девушка наматывает верёвку на одну из сложенных для маскировки кромки пруда глыб, второй конец крепко привязывает к ногам. Кое-как, пыхтя, она подталкивает тяжелый камень к воде и, подняв глаза к небу, мысленно прощается с жизнью, когда вздрагивает от резкого:
– Ты чего творишь?
Ани ошарашено смотрит на хмурую, измазанную в грязи девушку по ту сторону пруда.
– Имей почтение! – визжит от неожиданности Ани. – Что ты себе позволяешь?
– Это ты что себе позволяешь? – выгибает бровь Юна. – Ты зачем мне композицию испортила! – возмущается. – Я тут убирала, начищала камни, а ты его по влажной земле прокатила, и опять тут грязно! Меня за это накажут! И потом, пока обнаружат пропажу, твой труп из пруда достанут, он разбухнет, будет вонять, придётся воду менять! Ты хоть понимаешь, сколько у меня из-за тебя будет работы!
– Да ты умом тронулась! Как ты смеешь так со мной разговаривать! – топает ногой уже забывшая, зачем сюда пришла, Ани.
– Ты без пяти минут труп, мне плевать, как общаться с мертвецами, со слабаками тем более, – фыркает Юна и, отложив лопатку, с которой собиралась полоть сорняки, подходит к девушке.
– Я не слабая, – бурчит Ани и, сев на камень, который должен был отправить её на тот свет, беззвучно плачет. – Тебе меня не понять. Ты не жила в гареме, тебя вряд ли так изводили или наказывали. И уж тем более тобой вряд ли распоряжались, как вещью, ведь слуги по большому счёту сами вольны выбирать себе мужчин.
– Нет, мне тебя не понять, – пожимает плечами Юна и кривит рот. – Меня похитили в день свадьбы, убили моего жениха перед моими глазами, вонзили мне в руку кинжал, чуть не изнасиловали, заставили чуть не умереть от холода, пролежать сутки в бреду, убили из-за меня человека, выкинули убирать навоз. Я не говорю про то, что меня выпороли и били палками, а что такое сладкое на вкус – я не помню, а я та ещё сладкоежка. Но мне всё равно тебя не понять, потому что я руки на себя не накладывала и вряд ли наложу, не доставлю такое удовольствие этому сукиному сыну, – девушка пинает камушек, который, булькнув, пропадает в воде.
Ани с разинутым ртом слушает её, а потом, опустив глаза на ладони, задумывается.
– А меня отдают очередному воину, – наконец-то прерывает тишину девушка, – не спросив моего мнения, и я бы это стерпела, но я люблю другого.
– Ох, любовь, – закатывает глаза Юна, – тут я не помощница. Но даже она не стоит того, чтобы заканчивать свою жизнь. Умереть легко, буквально один бульк, и тебя бы не было. Жить тяжело. Жить требует сил и смелости, и порой, когда просто невыносимо, я применяю придуманный мной метод – я кончаю жизнь самоубийством каждый день.
– Это как? – в удивлении хлопает ресницами Ани.
– Я говорю себе «завтра», – смеётся Юна и, нагнувшись, распутывает верёвку на ногах девушки. – Ну смотри, сегодня уже вечер, лень, или там я хлев ещё не почистила, ну или грязная, а умирать хочу чистой, и так и оставляю на завтра.
– И сколько у тебя таких завтра?
– Пара месяцев. Я планирую жить долго и счастливо, так что этих завтра у меня будет не один десяток лет, если, конечно, господин Гуук, – в отвращении кривит рот девушка, – не решит свернуть мне шею и испортить мои планы.
– Ты забавная, – смеётся Ани. – Как тебя зовут?
– Юна, – выпрямляется девушка, – и мне надо работать, а то опять побьют.
– Я принесу тебе завтра пирожные сюда в это же время, – стряхивает с себя невидимую пыль Ани. – Я решила умереть завтра, – подмигивает ей и, услышав шум с главного двора, поднимается на ноги. – Интересно, это он вернулся, – задумчиво выпаливает.
– Кто?
– Неважно, – опускает взгляд Ани, а Юна ловко взбирается на ближайший дуб.
– Вернулся тот угрюмый воин вечно в чёрном, от которого у меня мурашки. У него ещё и конь красивый.
– Хосров.
– Наверное.
– Ладно, я побежала, не забудь про завтра, – машет ей Ани и скрывается во дворце.
Ани прячется за одной из колонн главного коридора и терпеливо ждёт, когда пройдут воины. Если ее заметят, то, минимум, поругают, максимум, накажут, потому что она не должна гулять свободно по дворцу, показываясь другим мужчинам, но человеку, который пару минут назад чуть не записался в утопленники, на наказание плевать. Ани не знает, как привлечёт его внимание, как позовёт и вообще ответит ли он ей, но всё равно стоит, провожает взглядом высокого, затянутого в чёрную кожу с поблёскивающим на поясе мечом мужчину.
Она тяжело вздыхает, стоит всем воинам скрыться в главном зале, понимая, что так позвать и не осмелилась. Она, развернувшись, понуро плетётся в сторону гарема, когда ее, резко схватив за талию, утаскивают в один из боковых коридоров и, открыв первую попавшуюся дверь, толкают в комнату.
– Господин, – не в силах скрыть счастливую улыбку выпаливает Ани, но Хосров не дает нарадоваться, обхватывает ладонями ее лицо и долго и сладко целует.
– Я тебя почувствовал, – отстраняется на миг и вновь припадает к долгожданным губам.
Ани горячо отвечает, обвивает руками его шею, ластится, показывает, как скучала, в Хосрове последние барьеры своей податливостью крошит.
– Почему ты не присутствуешь на ужине? Почему тебя вообще не видно?
– Господин Кан, он сделал мне подарок, – вмиг погрустнев, опускает глаза Ани.
– Что за подарок? – тень недовольства ложится на лицо Хосрова.
– Он отдаёт меня своему воину, – самоконтроль прощается с девушкой, повисшая на реснице слеза срывается и разбивается о палец мужчины.
– Какому воину? – цедит сквозь зубы Хосров, с трудом сдерживаясь, чтобы не раскрошить стену позади парня.
– Ли Хаону.
– Щедрый подарок, – цокает языком Хосров, – отдаёт тебя самой последней мрази, значит.
В Хосрове котлы ярости бурлят, и он не знает, к кому именно она сейчас направлена, но готов в них и Арслана, и Хаона утопить.
– Тебе не о чём беспокоиться, – вновь притягивает к себе девушку, зарывается лицом в её шею, пытается хоть немного свою ярость прикосновениями к той, кто его с ума сводит, унять. – Ни один мужчина в этом мире и пальцем к тебе отныне не прикоснётся, потому что ты моя.
***
Хосров, оставив Ани, быстрыми шагами покидает комнату. Он выбегает во двор и сразу идёт к Хану, которого конюх собирается увести в конюшню. Хосров отнимает поводья и запрыгивает на коня. Его воины, которые только уселись в саду и взяли в руки чаши, второпях несутся к своим коням и срываются за своим господином. Поглядывающая из-за кустов в саду на двор Юна, думает, интересно, каково это, когда любишь вот так сильно. Следующую горькую мысль о том, что она вряд ли узнает, её так никогда не полюбят, она сплёвывает с травинками, которые жевала, и возвращается копаться в саду.
Арслан вместе с войском находится за городскими стенами, где был до этого и Хосров, который взял перерыв. Гуук ставит новую тактику, и в сборе весь командующий состав и основные отряды. Арслан видит несущегося к ним галопом Хана, из-под бьющихся о камни копыт которого разлетаются искры. Клубы пыли поднимаются над землёй, оставляя за всадником и его верным конём серо-ржавое облако, в которое сразу же попадают следующие за ним воины.
– По чью он душу? – натянув поводья Маммона, останавливается рядом с Арсланом хмурый Гуук.
– Сейчас увидишь, – подмигивает ему Кан и следит за стремительным приближением Хосрова. – Раз, два, три.
Хосров на скаку вынимает из ножен меч и, пролетая мимо коня, на котором сидит Хаон, замахивается. Голова мужчины катится под ноги Хана и отлетает в сторону. Хосров убирает меч, на всей скорости натягивает поводья Хана и останавливается напротив Арслана. Кан с ухмылкой всматривается в забрызганное чужой кровью лицо, а потом, вздохнув, тянется за мечом:
– Скольких уже ты убил из-за неё? Двоих? Так вот я третий.
– Я не подниму против тебя меч из-за женщины, – одаривает его надменным взглядом Хосров.
– Из-за женщины? – хмурится Гуук. – Я убью её, и проблема решена. Или же вы убьёте друг друга, и я похороню вас втроём. Представляю, как удивятся те, кто будут проводить раскопки вашей могилы.
– У тебя вечно были проблемы с чувством юмора, – поворачивается к нему Арслан.
– У него этого чувства просто нет, – отрезает Хосров.
– Именно, – зло отвечает Гуук. – Потому что я не люблю шутить. Так что решите вопрос, или я прикажу её поделить надвое. Никого не обижу.
– Попроси, – пристально смотрит на Хосрова Арслан.
Хосров суживает глаза, взглядом стаскивает Арслана с коня, рубит ему конечности и, вспоров брюхо, набивает его сеном, и чучело у ворот вывешивает. Всё равно не насыщается. Арслан отчётливо запах своей крови в воздухе чувствует, сгущающиеся над Хосровом тучи видит, ждёт, руку на мече держит. Хосров, ещё пару секунд простояв, резко разворачивает коня и уносится обратно в город. Остыть.
– Посаженную на цепь собаку нельзя дразнить, рано или поздно она вырвется и перегрызёт твою глотку, – поглаживает гриву Маммона Гуук.
– Я хотел избавиться от Хаона, он сеял смуты среди войск, и я хотел хоть раз в жизни увидеть эмоции Хосрова. Я получил и то, и то. Я доволен, – усмехается Арслан.
***
Вечером Хосров, вернувшись в покои, застаёт сидящую на его постели Ани.
– Господин сказал, это подарок, – протягивает руки к воину девушка и вмиг оказывается в его объятиях.
Хосров прижимает ее к себе и сразу вовлекает в долгий поцелуй. Теперь Хосров Арслану должен.
***
Юна просыпается уставшей. Она кое-как заставляет себя встать, чтобы, опоздав на раздачу указаний, не получить ударов палками по пяткам, и, запомнив все свои поручения, идёт начинать день с конюшни, а потом планирует пойти к бассейну. К Маммону после того инцидента никак не подступиться. Юна только со стороны любуется вороным красавцем и втайне грустит, что потеряла друга, только обретя. Она пробовал прокрасться к коню ночью, когда все спят, но остальные лошади сразу начали шуметь, и прибежал заспанный конюх. Юна, спрятавшись за вёдрами, почти не дышала, чтобы её не заметили. С тех пор она больше не рискует и только встречает и провожает коня взглядом.
Время близится к обеду, Юна уже вычистила стойла, убрала оставленный обитателями гарема мусор у бассейна, вымыла мрамор до блеска и только направилась на задний двор мыть посуду, как к ней подбегает Дунг и просит идти за ним. Как бы Юна ни старалась не заводить ни с кем дружбу, она скучает по человеческому общению, а Дунг не из тех, кто понимает с первого раза. За эти дни, будучи назначенными в одинаковые места, они сдружились. Дунг трещит без умолку, отвлекает Юну, и с ним рабочее время пролетает незаметно. Дунг сам живёт в Иблисе. Он перешёл во дворец три года назад и продолжает настаивать, что о такой работе мечтать можно, потому что сколько платят в Идэн, не платят нигде в городе. Дунг невысокий, коренастый парнишка с приятными чертами лица. Он знает сотни забавных историй, каждый день рассказывает Юне всё новые и не позволяет грустить. Юна рассказала Дунгу, как именно попала во дворец, опустив при этом некоторые детали, в частности то, что она на конюшне из-за наказания. Юна сказала, что её отбирали для гарема, но господину её внешность не понравилась, и поэтому она будет отныне прислугой.
– Помнишь, ты спрашивала, удавалось ли кому-то сбежать из дворца и возможно ли это, – оглядываясь по сторонам, утаскивает за дерево девушку Дунг.
Юна кивает.
– Ты всё ещё хочешь сбежать?
– Конечно, – не задумывается девушка.
– Завтра в обед во дворе дворца пройдёт небольшая ярмарка для обитательниц гарема, – тихо говорит Дунг. – Лучшие торговцы со своим товаром тут соберутся. Правители все дворец покинут, кроме тех, кто стены охраняет, чтобы девушки всех трёх гаремов смогли свободно гулять и делать покупки. Поэтому есть шанс забраться в одну из повозок, проверять на выходе её не будут.
– Они проверяют всё, даже сёдла!
– Не завтра, потому что повозка, в которой ты спрячешься, будет принадлежать моему дяде, – прикладывает ладонь к его губам Дунг. – Не кричи, не привлекай внимание. Так вот в этой повозке второе дно, даже если обыщут, не найдут. И потом, мой дядя старик болтливый, он охрану заболтает. Просто не бери с собой много вещей, ты сама туда еле поместишься.
– Да у меня ничего и нет, – смеётся воодушевленная шансом вырваться Юна. – Только котомка с двумя рубахами.
В обед Юна находит на камне у пруда завернутые в тканевую салфетку, оставленные Ани пирожные. Она делится с Дунгом и с удовольствием поедает пропитанную мёдом выпечку.
Дунг оказывается прав. С утра слуги устанавливают во дворе дворца столы, накрывают их бархатом, на котором будут раскладывать свои товары купцы. К обеду во двор въезжают груженные повозки торговцев. Купцы раскладывают по столам дивные шелка, меха, индийский муслин, одежду и украшения. Юна носится между двором и дворцом, успевая везде, и периодически поглядывает на Дунга, который должен указать ей нужную повозку. Девушке не верится, что она наконец-то вырвется из плена. У Юны нет денег и в Иблисе ей идти некуда, но она планирует выжить и добраться до Мираса, чего бы это не стоило.
Получив знак от Дунга, Юна, пока двор кишит обитателями гарема и гудит, забирает свою котомку из барака и пробирается сперва в крытую повозку, а потом, отодвинув доску на дне, прячется под ней и стопками парчи. Она сильно нервничает, когда повозку останавливает охрана у ворот, и, кажется, они всё-таки заглядывают внутрь, луч готовящегося ко сну солнца падает на доску и просачивается под неё. Через пару минут повозка вновь начинает двигаться, и Юна выдыхает. Девушке до последнего не верится, что она вырвалась из лап Гуука.
***
Пропажу Юны первым обнаруживает конюх, которому девушка таскала воду после обеда. Новость доходит до Бао, и тот приказывает тщательно обыскать дворец. Девушки нигде нет, надо докладывать господину, а у Бао от страха поджилки трясутся. Он нервно поглядывает на ворота в ожидании Гуука, и стоит тому въехать во двор, как падает на колени перед Маммоном, моля помиловать.
– В чём дело? – устало спрашивает Дьявол, уговаривая себя не затоптать его.
– Девушка, господин. Та девушка сбежала, – прикрывает ладонями рот и вновь склоняет голову до земли Бао.
Гуук сразу понимает, о ком он говорит, и разворачивает коня лицом к стражникам.
– Найти. А тех, кто виновен в том, что из Идэна сбежала девушка – наказать. А ты, – поворачивается он к Бао, – молись, чтобы она нашлась, иначе я прикажу сварить тебя в одном из котлов, из которых ты жрёшь, – сплёвывает он и, обойдя скулящего мужчину, идёт ко дворцу.
Гуук нервными шагами меряет главный зал, выгоняет всех прочь, никого не желает слушать и всё ждёт новостей, пару раз порываясь лично пойти искать девушку.
– Если она покинет Иблис, я спалю этот город, – он терзает пальцами ни в чём не повинный подлокотник кресла.
– Не покинет, я выставил людей на каждом выезде, правда, огромные столпотворения у ворот, но проверяют всё, вплоть до ручных котомок, – останавливается рядом Хосров.
