– Не знаю, – говорю я, глядя на сверкающее море и чувствуя укол разочарования в себе. – Не хочу. Мне кажется, я начинаю понимать, где мои пределы.
– Хорошо, – осторожно говорит Голландец. – Ну и где они?
– Я хочу это сделать, – говорю я, пытаясь убедить не только его, но и себя. – Это просто… сколько это футов?
– Не зацикливайся на таких мыслях, – успокаивающе говорит Голландец. – Просто подумай о волнении. И об удовольствии.
– Угу, – киваю я. Его слова помогают. Хотя к краю я так и не двигаюсь.
– Однажды я увидел на детской площадке двух ребятишек, – продолжает мужчина. – Один настраивал себя на то, чтобы залезть на брусья, а его приятель пытался ему помочь. Он сказал: «Учишься на страхе». Я никогда этого не забуду.
– Учишься на страхе, – медленно повторяю я. – Мне нравится. Так чему же учишься, прыгая в море?
– Ты узнаешь, что можешь это сделать. – Он улыбается широкой, заразительной улыбкой. – Прыгнем вместе?
– Хорошо, – киваю я. – Идем. Давай сделаем это.
Я могу умереть, спокойно думаю я, когда мы делаем шаг вперед. Это возможно. Есть и положительная сторона: это хороший способ умереть. Девушка погибает, прыгая в море с красивым парнем. Прекрасно.
Голландец берет меня за руку, и я собираюсь сказать: «Нет, я передумала!» – но почему-то мои губы не двигаются. На самом деле я не собираюсь этого делать, неистово думаю я, когда он крепче стискивает мою руку. Конечно. Я не собираюсь…
– Раз, два, три…
И мы прыгаем.
Я падаю, и у меня вышибает дух. Я не знаю, что должна чувствовать. Я ничего не чувствую. Мой мозг опустошен. Сейчас единственная в моей жизни сила – это гравитация. Я смотрю на улыбающееся, ободряющее лицо Голландца, чувствую, как он на мгновение сжимает мою руку, а затем отпускает, когда мы окунаемся в море.
Вода обрушивается на мое тело с неожиданно сокрушающей силой. Ноги подгибаются, и я погружаюсь в холодное море, не в силах остановиться. Глубже… еще глубже. Мне нужно всплывать. Почему я не всплываю? Мне не хватит объема легких… Я умираю, я так и знала… Подождите, я всплываю…
И вдруг я вынырнула, отфыркиваясь, задыхаясь и выплевывая соленую воду. Волосы облепили лицо, купальник застрял на полпути к заднице, и мое сердце почти взрывается от триумфа. В груди пульсирует, кровь горит, рот безудержно расплывается в улыбке… Это было потрясающе!
Голландец примерно в десяти футах от меня, уже плывет ко мне с восторженным выражением лица.
– Ты это сделала! – Он дает мне пять, и я издаю восторженный вопль. – Здорово, правда?
– Да! Невероятно!
Неподалеку еще один подросток прыгает в море, и нас окатывают волны. Это довольно непросто – плыть в такой воде. Но я не признаю?сь в этом, потому что мне нравится думать, что я в хорошей форме.
– Хочу признаться, – говорю я, перекрывая плеск и восторженные крики. – Я чертовски испугалась.
– Ты шутишь, – поддразнивает Голландец.
– Я старалась это скрыть, – с притворным негодованием замечаю я, и он смеется.
– У тебя не было шансов. Ты в порядке? – добавляет он, когда волна бьет мне в лицо.
– Да, – говорю я, слегка запинаясь. – Спасибо.
Очередная волна сталкивает нас вместе, и внезапно наши тела соприкасаются. Под водой мои ноги касаются его ног в такт качающимся волнам. Инстинктивно Голландец хватает меня за талию, но тут же отпускает. Он кажется обеспокоенным и говорит:
– Извини. Я не хотел…
– Ничего.
– Это не было… – Он осекается.
– Нет, – говорю я, слегка задыхаясь. – Я знаю.
– Не то чтобы я не… – Он замолкает, и на его лице мелькает непонятное выражение.
Мгновение мы, тяжело дыша, смотрим друг на друга. Волосы облепили головы, руки инстинктивно размеренно двигаются в воде.
– Ну что, – говорит наконец Голландец, пытаясь сменить тему. – Хочешь попробовать еще раз?
– Конечно! – отвечаю я, хотя не могу сосредоточиться должным образом, потому что, это было?.. Мы почти?..
Он плывет к вмурованной в скалу металлической лестнице, и я следую за ним. В голове у меня полный сумбур. Я взбираюсь по ступенькам, а затем мы оба начинаем подниматься по тропинке к выступу. Это узкая дорожка, и когда мы огибаем тесные повороты, его влажная кожа касается моей. Только что мы были в тени, а в следующую минуту на нас яростно обрушивается солнце. Никто из нас не произносит ни слова, хотя мы оба тяжело дышим. Это из-за жары или подъема, или потому, что?..
О боже. Я этого не вынесу. Нужно подтолкнуть события. Когда мы выходим на широкий, залитый солнцем участок скалы, я останавливаюсь. Голландец поворачивается и вопросительно останавливается, щуря глаза от солнца. Мое сердце колотится, но какого черта? Я прыгнула со скалы, я могу это сделать.
– Мне можно задать один личный вопрос, верно? – прямо говорю я.
– О, – он, кажется, опешил. – Прямо сейчас?
– Да, сейчас.
– Прекрасно. Давай. Что ты хочешь знать?
– Хорошо. Только что, в море, мне показалось, что… – Я замолкаю. – Мне показалось, что мы могли бы… Но… – Я снова останавливаю себя. – Короче. Вот в чем мой вопрос.
Мужчина выглядит озадаченным.
– Какой именно у тебя вопрос? – спрашивает он через мгновение. – Ничего из того, что ты сказала, не является вопросом.
О, точно. В его словах есть смысл.
– Мой вопрос вот в чем. Только что в воде я почувствовала, что мы, возможно, движемся в определенном… направлении. – Я заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза. – И меня интересует… в каком?
В его темных глазах появляется ответный блеск, и у меня сводит живот. Это его ответ. Вот он. Это выражение. И медленно расползающаяся по лицу улыбка.
– Пожалуй, я не знаю, как ответить, – после паузы говорит Голландец. – У меня нет таких слов, как у вас, писателей.
Он делает шаг мне навстречу и откровенно пробегает взглядом по купальнику. (Ладно, не только по купальнику.) Я тоже делаю к нему шаг, так что мы оказываемся всего в нескольких дюймах друг от друга, и запрокидываю лицо.
– Ты же знаешь, как нас учат, – тихо говорю я. – Покажи, а не расскажи.
Я не знаю, чего я жду. Может быть, целомудренного, романтичного поцелуя. Как у Честера и Клары перед тем, как он сел в фургон с сеном. Но как только губы Голландца встречаются с моими, все мысли о целомудрии улетучиваются. Я не хочу быть целомудренной, я хочу его. Эти губы. Это ощущение слегка шершавой щетины на моей коже. Всего его. Прямо сейчас.
Он умело и сосредоточенно углубляет поцелуй, его руки ложатся на бретельки моего купальника, как будто он собирается их сдернуть. На вкус он соленый и очень мужественный. Как-то так вышло, что наши тела соприкоснулись, влажная кожа прижалась к влажной коже, а солнце поливает лучами головы и спины. Он уже твердеет, я уже таю… Если бы мы не были на публике…
Я слышу, как кто-то смеется поблизости – над нами? Но я слишком потерялась в ощущениях, чтобы пошевелить головой. Всё в порядке. Нам можно целоваться на публике. Это Италия, родина страсти. Они изобрели секс. И я не могу остановиться. Моя жажда безгранична.
– Ciao, bella![22 - Ciao, bella! – «Привет, красавица!» (итал.)] – Пронзительный свист заставляет меня подпрыгнуть, и я оглядываюсь. Это подростки примерно в пяти футах от нас собрались и таращатся. Черт. Они смеются над нами. И теперь они улюлюкают. Нужно остановиться. Возможно, мы на самом деле нарушаем закон или что-то в этом роде.
Неимоверным усилием я отрываюсь от Голландца и, тяжело дыша, смотрю на него. Я не уверена, что могу говорить, да и он тоже кажется потрясенным.
Подростки продолжают вопить, и я стараюсь не обращать на них внимания. Вероятно, нам не следовало проводить первое сексуальное свидание в общественном месте с насмешливой аудиторией. Но все мы крепки задним умом.
– Итак, – наконец выдавливаю я.
– Угу. – Голландец снова улыбается.
Я знаю, что у меня должны найтись слова, но сейчас я даже не в состоянии построить предложение. Я все еще слишком потрясена.
– Мне тоже разрешен личный вопрос. – Низкий голос мужчины застает меня врасплох. – Верно?
Его рука блуждает по шву моего купальника, в то время как другая рука ласкает ухо. Его прикосновения одновременно нежные и решительные. Он знает, что делает, приходит мне в голову, и мгновение я упиваюсь этой восхитительной мыслью. Затем я понимаю, что он ждет ответа.
– Э-э-э, да, – я прихожу в себя. – Думаю, да.
О чем он хочет спросить?
Я жду, когда Голландец заговорит, но он все молчит, и его глаза блестят, словно он захвачен какими-то тайными мыслями.
– Хорошо, – говорит он и нежно касается моего носа. – Пожалуй, я приберегу его на потом.
В тот день я чувствую себя так, словно выпустила на волю джинна бесстрашия. Мы прыгаем снова и снова, кричим и машем друг другу в воздухе. Мы плещемся, плаваем и целуемся на солнце, наши губы соленые от морской воды. Затем, устав, уходим с пляжа в тень ближайшей оливы и расстилаем на земле полотенца. Солнце танцует в ветвях, и я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением лучей на лице.
– Я думаю, итальянское солнце другое, – говорю я мечтательно. – В Англии нас обманывают. Хранят хорошее солнце в шкафу, потому что думают, что мы испортимся, если будем получать его слишком много. Иногда они выпускают его, но только на денек. И всегда в тот день, когда мы этого ожидаем.
Голландец смеется.
– Неудивительно, что британцы одержимы погодой.
Пока мы разговариваем, он лениво строит башню из разбросанной вокруг крупной гладкой гальки. Я наблюдаю за тем, как он кладет сверху большой, довольно внушительный камень, и все сооружение рушится. Он смеется и начинает сначала. Когда он делает паузу, я добавляю в стопку собственный камешек, и он с усмешкой смотрит на меня.
– Как считаешь, сколько мы сможем собрать? Я думаю, восемь.
– Я думаю, десять, – тут же возражаю я, потянувшись за другим камешком.
Некоторое время мы молчим, сосредоточившись на задаче. И вот, наконец, у нас есть шатающаяся груда из десяти камней. Голландец протягивает руку, чтобы дать мне пять, но я импульсивно качаю головой.
– Еще один! Давай сделаем одиннадцать.
– Одиннадцать! – Голландец насмешливо вскидывает брови. – Мне нравится твой настрой. Продолжай.
Потянувшись за следующим камешком, я вдруг чувствую, что начинаю нелепо нервничать. Я знаю, что это всего лишь игра, но мы вместе сложили эту кучу камней, и я действительно не хочу разрушать ее. Могла бы на десяти и остановиться. На самом деле я даже не знаю, зачем мне вообще понадобилось добавлять еще один камешек. Наверное, это тот самый голос внутри меня, который постоянно спрашивает: «Что еще можно сделать?»
Я осторожно кладу сверху новый камешек, убираю руку – и он остается на месте!
– Получилось! – Мужчина снова поднимает руку, на этот раз я принимаю его «пять» и чувствую абсурдный восторг от нашего совместного достижения. – Это возвращает меня в детство, – лениво говорит Голландец, снова укладываясь на полотенце. – Люблю архитектуру и дизайн. Думаю, все началось со строительства песчаных замков на пляже.
– Мне нравилось строить песчаные замки на пляже! – нетерпеливо говорю я. – И я тоже люблю дизайн. Я коллекционирую интересную мебель. Это, типа, мое хобби.
– Мебель? – Голландец с интересом поднимает голову. – Какую? Потому что я…
– Подожди! – Я прерываю его внезапным испуганным вздохом. – Прости! Я не должна была этого говорить. Мы не должны раскрывать свои увлечения.
– Слишком поздно, – хихикает он.
Я также понимаю, что только что намекнула, что живу в Англии. Честно говоря, я в этом полный профан.
– Кстати, я не обязательно из Англии, – быстро говорю я. – Я могла и блефовать. Может быть, у меня даже нет постоянного места жительства.
– Ария. – Голландец недоверчиво качает головой. – Нам так нужно придерживаться правил?
– Да! Давай хотя бы попытаемся. Только по одному личному вопросу. А ты свой так и не задал. У меня идея, – добавляю я в порыве внезапного вдохновения. – Давай поговорим о будущем. Когда тебе будет девяносто, что ты будешь делать? Расскажи.
– Хорошо, – кивает Голландец и на мгновение задумывается. – Я буду вспоминать прожитую жизнь. Надеюсь, я буду доволен. Буду сидеть где-нибудь на солнышке. На хорошем солнышке, – с быстрой усмешкой уточняет он. – И рядом будут друзья, старые и новые.
Он говорит так искренне, что я чувствую, как у меня сжимается сердце. Он мог бы так много сказать. Например: «Я буду на своей яхте со своей пятой женой». Так сказал бы Рассел. На самом деле, теперь я припоминаю, именно так Рассел и сказал.
– Звучит идеально, – искренне говорю я. – И… то же самое. Доброе солнышко, друзья. Плюс я буду есть мороженое.
– О, я тоже буду мороженое, – тут же подхватывает Голландец. – Конечно. Единственная причина, по которой я поехал в отпуск в Италию, – это мороженое.
– С каким вкусом? – требовательно спрашиваю я.
– Это завтрашний личный вопрос? – возражает Голландец, и я смеюсь.
– Нет! Я не собираюсь тратить на это личный вопрос. Забудь. Не хочу знать.
– Позор, – он щурится, глядя на меня. – Ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю ноччолу[23 - Ноччола (Nocciola) – мороженое со вкусом фундука. Популярный десерт у неаполитанцев.].
– Позор, – киваю я. – И ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю страччателлу[24 - Страччателла (Stracciatella) – итальянское мороженое с маленькими кусочками шоколада, известно далеко за пределами Италии.].
Я тоже ложусь на полотенце, и рука мужчины лениво тянется к моей. Наши пальцы переплетаются, я чувствую, как он большим пальцем обводит мою ладонь, а затем тянет меня к своему полотенцу и находит губами мои губы.
– Ты вкуснее ноччолы, – шепчет он мне на ухо.
– На самом деле ты так не думаешь, – бормочу я в ответ, и Голландец, кажется, задумывается.
– Ладно, мой косяк, – соглашается он. – Ты – как мороженое «ноччола». И лучше фруктового мороженого из манго.
– Я победила манговое мороженое? – Я распахиваю глаза в притворном изумлении. – Ух ты. Даже не знаю, что сказать. Никогда не забуду этот комплимент.
