Флешбек. Я хочу быть с тобой. Глава 3
Восемь лет назад
У меня есть дневник, где я каждый день пишу Тимуру, что я его люблю. Сначала рассказываю, как прошел день, а потом в конце делаю приписку, чтобы он об этом знал.
По сути, это не дневник, это мои письма, но отправлять их ему я не могу, поэтому пишу все в тетрадь, чтобы в день, когда мне исполнится восемнадцать и я уйду из детского дома, просто отдать ему их все сразу.
Я прячу дневник в щели между шкафами, достаю с помощью пластиковой линейки. Сейчас я как раз достала его, а спрятать не успеваю – в комнату входит Сонька. Мы с ней дружим, она нормальная, Сонька, и задница у нее не толстая уже – она похудела к нашим с ней десяти.
Но Сонька не знает про дневник, и я пихаю его под матрац у изголовья, еще и подушкой сверху накрываю для верности. Возле подушки сидит Лаки, мой талисман, я знаю, что могу ему довериться.
Сегодня у меня день рождения, не день именинника, как обычно, когда раз в месяц устраивается праздник для всех, кто родился в этом месяце. А именно мой день, который в моем свидетельстве о рождении записан. Сегодня мне исполнилось десять.
Тут не все их точно знают, такие вот, к примеру, как Тимур Талеров, не знают. Откуда, если он подкидыш?
При воспоминании о Тиме мне становится очень тоскливо. Я больше его не видела с тех пор, как он приходил в больницу. Хоть апельсины мне потом еще долго приносила воспитательница, Инна Андреевна.
Она каждый день заводила меня в свой кабинет, чистила апельсин и заставляла съедать. Говорила, что я очень сильно переболела, и мне нужны витамины, а если другие дети увидят, отберут. Но она бы всем купила, она добрая, я знаю, у нее просто денег на всех не хватит.
А потом я поняла, что это не она покупала, у нее и на меня денег нет, апельсины же дорогие. Я случайно увидела, когда она в шкаф полезла папку положить, там зеркало напротив висит. Вот в зеркале я увидела целый пакет с апельсинами, спрятанный в шкафу.
Сразу поняла, что это Тим. Он не приезжает в детдом, не знаю, почему – может, времени нет. Но он все время обо мне заботится, не забывает. Мы помним друг о друге, и это самое главное.
– Доминика, – Сонька подбегает, хватает меня за руку и тянет в кабинет к воспитателям, – быстро, там тебя сказали позвать.
Я поправляю покрывало на кровати, и мы вместе бежим по коридору. Навстречу директриса.
– Здрасьти, Татьян Борисна!
– Драсьте, Татьян Борисна!
И бежим дальше, она даже кивнуть не успевает.
Я влетаю в кабинет первая и чуть не падаю – спиной ко мне стоит Тимур, а рядом Инна Андреевна. У нее сердитое лицо, и она что-то выговаривает Талерову, но увидев меня, замолкает.
Тимур оборачивается, и я вижу, что он тоже сердит. Но при виде меня складки на лбу разглаживаются, и хоть он не улыбается, взгляд заметно теплеет.
– Ну, здравствуй, Доминика. С днем рождения!
Тим подходит и приседает передо мной на корточки. Я жадно рассматриваю его лицо, стараясь запомнить каждую черточку, потому что знаю, он уйдет, и мы нескоро увидимся. Он всегда уходит.
– У тебя сегодня юбилей, это от меня подарок.
Он протягивает небольшую бархатную коробочку. Вижу, что Инне Андреевне это не нравится, она хмурит брови и порывается что-то сказать. Но мне все равно, что думает воспитательница, что там думает пыхтящая Сонька.
Я беру одной рукой коробочку, а второй обнимаю Тимура за шею.
«Забери меня отсюда, пожалуйста!»
Флешбек. Я хочу быть с тобой. Глава 4
Мне хочется это сказать, но я не говорю. Я уже слишком взрослая, чтобы не понимать – Тимур Талеров не может забрать меня из детдома. Ему не позволят быть моим опекуном, как объяснила мне однажды Инна Андреевна.
«Вот если бы он был женат, Доминика, тогда может быть, а так он мужчина, ты – маленькая девочка. Никто ему тебя не доверит!»
Если Тим Талер когда-нибудь женится – не на мне, на ком-то другом – я в тот же день умру от горя. Я так и заявила Инне, она прям побелела вся. Так что лучше я тут буду, а он пусть не женится, пусть ждет, когда мне исполнится восемнадцать, и я уйду из детского дома.
– Посмотри, что там, – кивает Тим на коробочку, я открываю ее и тихонько ахаю.
Маленькие сережки, гвоздики, с настоящими камешками, пусть и крошечными, но которые сияют как настоящие звездочки.
– Спасибо! – шепчу растроганно и обнимаю его еще раз.
От него пахнет чем-то родным, теплым. Домом. Тимур гладит меня по голове, и я готова так стоять вечность. Все восемь оставшихся лет.
Хочу, чтобы Тимур продел мне сережки в уши, но Инна Андреевна присаживается рядом и начинает мне помогать.
– Тимур, – в кабинет заглядывает Татьяна Борисовна, – ты уже поздравил Доминику? Зайди ко мне.
Он кивает ей, прощается со мной и уходит. Инна подводит меня к зеркалу, и мы вместе рассматриваем крохотные звездочки в моих ушах.
– У этого мальчика хороший вкус, – говорит задумчиво воспитательница, и я молча соглашаюсь.
Сонька тоже цокает языком, я знаю, что ей тоже хочется сережки, и не задумываясь протягиваю свои старые, купленные мамой.
– Возьми, Сонь, это тебе.
Мне не жалко, потому что у меня две пары, а у Соньки ни одной. У нее уши не проколоты, но она все равно счастлива.
Бросается мне на шею, а потом бежит к девчонкам – хвастаться.
Иду обратно в комнату, но по дороге сворачиваю к кабинету директрисы. Если Тимур там, я попрошу его проколоть Соньке уши. Сам он, конечно, прокалывать не станет, пусть Инну попросит, в любой парикмахерской можно проколоть. Я бы ее сама отвела, но у меня нет денег.
Захожу в приемную, секретаря на месте нет, а из кабинета доносятся голоса Борисовны и Тимура.
Я не люблю подслушивать, нет, оно само собой получается. Я слышу свое имя, и ноги будто прирастают к полу.
– Зачем ты ходишь, Тим, зачем душу ей бередишь? – Борисовна выговаривает не зло, а как-то устало. – Разве ты не видишь, она влюблена в тебя? И это не детская блажь, детская прошла бы давно. А это уже четыре года длится.
– Я не могу ее бросить, Татьяна Борисовна, – голос Тимура звучит глухо, вымученно, – почему мне ее не отдают? Я клянусь, что у меня и в мыслях ничего нет. Но ей нельзя здесь, она такая домашняя девочка, у меня сердце переворачивается, когда о ней думаю.
– Потому что ты мужик, молодой здоровый мужик. Кто в здравом уме ее тебе отдаст? Год-два, и она взрослеть начнет, что ты с ней будешь делать, особенно учитывая то, чем ты занимаешься?
– Няньку ей найму, гувернантку, репетиторов разных… На кружки возить буду.
– Ты женись, детей нарожай и нанимай им мамок-нянек.
– Но Татьяна Борисовна, я…
– Послушай, Тим, – теперь и директриса говорит вымученно, – у девочки такая трагедия, семью вырезали, мы ей так и не сказали, тут психолог хороший нужен. А у нас сам знаешь как с психологами, вот обещали прислать новенькую, подождем, может, с этой повезет. А с Доминикой очень все непросто. На, посмотри, что я у нее под подушкой нашла, это же она тебе пишет, Тимур…
У меня немеют ноги и холодеют пальцы. Семью вырезали… Кажется, что потолок отделяется и падает на голову. Я делаю шаг вперед и хватаюсь за ручку, чтобы не упасть.
Дверь открывается, вижу Тимура с моей тетрадкой в руках, его лицо мрачное и угрюмое. Они с Борисовной вдвоем оборачиваются, и на секунду наши с Талером взгляды встречаются.
С силой толкаю дверь и вылетаю в коридор. Откуда они и берутся, силы.
– Доминика! – слышу сзади требовательное директорское.
– Доминика! – несется вслед полный отчаяния крик.
А я бегу. Бегу не разбирая дороги, слетаю вниз по лестнице и мчусь к выходу. Калитка заперта, я вскарабкиваюсь на забор и прыгаю вниз. Приземляюсь как кошка, на все четыре конечности.
Ободранные коленки и ладони пекут, а я вылетаю на улицу и бегу.
Их нет, их никого нет. Я знала, давно поняла, что никто никуда не уезжал, но что так… Где это произошло, в нашей квартире? И что это для меня меняет?
Гул мотора, визг тормозов – дальше я помню только фрагменты. Голубое небо с белой тучкой, похожей на слона. Видно плохо, потому что по лицу течет что-то теплое и густое.
Помню перекошенное от страха лицо Тимура, который склонился надо мной и что-то пытается сказать, но не может, только сипит. И мне становится его жалко.
Тим Талер никогда не улыбался, по крайней мере, никто этого не видел. Я тоже никогда не видела, зато один раз в жизни я видела, как он плакал.
Флешбек. Я хочу быть с тобой. Глава 5
Шесть лет назад
Я сижу в коляске на пирсе и кормлю чаек. После того, как меня сбила машина, я второй год передвигаюсь с помощью инвалидной коляски. И уже полгода нахожусь в санатории на берегу моря.
Здесь всякие процедуры и грязи. Доктора говорят, что прогнозы хорошие и я пойду, надо просто разрабатывать ноги. Я верю, потому и не переживаю. И еще я знаю, что сюда меня привезли по настоянию Тимура, он оплатил лечение и реабилитацию, и я не знаю, как мне донести до него, как я ему благодарна.
Нашу Борисовну сначала чуть не посадили, затем на время отстранили от должности. Все решили, что я убежала, потому что узнала о родителях, а я убежала, потому что узнала, что Тимур хотел забрать меня из детдома, а ему не дали.
Но потом выяснилось, что в детдоме долгое время отсутствовал психолог, директриса писала письма в разные инстанции. А сообщать ребенку о гибели родителей без психологической подготовки нельзя. В общем, Борисовну оставили, и я была рада.
Она может и нервная немного, но хорошая. И она все правильно говорила Тимуру, вот только для меня такая правда оказалась убийственной, и я даже рада была, что оставила детдом.
Сначала я долго лежала в больнице, потом меня перевезли в какой-то медицинский центр с очень крутым оборудованием. Меня клали на длинную лежанку и завозили в такую капсулу, как в фантастических фильмах. Потом обратно вывозили, и мне очень нравилось.
Потом врачи решили, что лечить мне больше нечего, нужно просто ждать, когда я встану. А я боялась, дико боялась потерять равновесие и упасть. Меня пробовали поднимать на костыли, но я сползала обратно в кресло.
Наверное, это правда, я не хочу ходить. Не хочу возвращаться в детдом, не хочу снова ждать. Здесь хорошо, у моря. Я здесь кормлю чаек, ко мне приходит настоящая кошка и запрыгивает на колени. Я ее глажу, а она мурлычет, не то, что мой Лаки.
Со мной гуляет санитарка, она добрая, здесь весь персонал добрый. Никто не кричит и не ругается, потому мне нравится жить в кресле.
Чайки пугливо взлетают, и я вижу фигуру, которая идет ко мне по пирсу. В груди замирает и перехватывает дыхание. Это Тимур, я узнаю его сразу же, хоть мы столько не виделись. Как же я ему рада! Но показывать нельзя, я откуда-то знаю, что ему это не понравится. Он чувствует себя виноватым, а я не хочу его добивать. И поэтому просто здороваюсь.
– Здравствуй, Тимур.
– Здравствуй, Доминика.
Мы молчим, мне просто хорошо, потому что он рядом, а он – потому что собирается с духом.
– Почему ты упираешься, Доминика? – спрашивает Тим, и я от удивления приоткрываю рот.
– Что?
– Я говорил с твоим лечащим врачом. Ты можешь ходить, но не хочешь. Почему?
«Потому что я тебя люблю. Потому что боюсь, что ты перестанешь думать обо мне. Потому что мне лучше быть инвалидом, чем чувствовать свою ненужность…»
– Потому что мне страшно.
– Чего ты боишься?
– Что у меня ничего не выйдет. А если выйдет, мне снова придется вернуться в детдом.
– Послушай, девочка, – он присаживается перед креслом на корточки, и у меня сжимается сердце от того, какой у него измученный вид, – я пытался забрать тебя, но у меня ничего не вышло. Мне тебя не отдают. Я чужой тебе, у нас недостаточная разница в возрасте, слишком много препятствий.
Я внезапно замечаю, что он действительно повзрослел, мой Тим Талер.
– Сколько тебе сейчас лет, Тимур? – тихо спрашиваю.
– Двадцать шесть. Это мало, Доминика, слишком мало, чтобы я мог стать твоим опекуном.
– Почему?
– Потому что часто взрослые мужики позволяют себе мерзости в отношении маленьких девочек. И мне просто никто не поверит. Наверное, это правильно, но если бы ты знала, как бесит собственное бессилие…
Он упирается руками в подлокотники кресла, а лбом мне в колени, и я замираю. До жути хочется погладить его по голове, я даже представляю, какие у него жесткие непослушные волосы. Но после того, что он сказал, страшно дать ему повод думать обо мне плохо. Он так старается держать дистанцию, и я не имею права этому помешать.
– Я знаю… – говорю еле слышно, и тогда он поднимает на меня пылающий взгляд.
– Тогда помоги мне, Доминика. Помоги перестать чувствовать себя подонком, искалечившим единственное по-настоящему близкое в этом мире существо.
Он… он правда это сказал? Сказал так обо мне? Я ему дорога? Глаза застилает пелена, когда я представляю себе боль и чувство вины, которые испытывает этот большой и странный мужчина.
На миг накрывает волной раскаяния – я настоящая эгоистка, ведь до этой поры думала исключительно о себе. Все время думала, что будет со мной, и ни на один миг, ни на одну секунду не подумала, что испытывает человек, которого я люблю.
Развела руки в стороны, как будто собралась взлетать, подняла подбородок вверх и стремительно встала на ноги.
«Я не имею права делать тебя несчастным, Тимур Талеров».
Он успел подхватить меня, когда с непривычки я рухнула как подкошенная, но я никогда не забуду то счастье и благодарность, которыми был переполнен устремленный на меня взгляд.
