Энни проснулась и безмолвно смотрит на меня.
– Я хочу помолиться, – говорит она, – ты помолишься со мной, мама?
У меня нет ни малейших догадок, откуда у нее взялся этот религиозный пыл. Впервые я узнала об этом одним вечером несколько месяцев назад, когда увидела, как она возносит молитву, преклонив у кроватки колени и сложив ручки, как ребенок с какой-нибудь иллюстрации. Мы самая что ни на есть светская семья. На мой взгляд, нельзя быть ученым или учительницей, не отказавшись без остатка от веры в милостивого творца.
– Ну конечно же, – отвечаю я, – но на этот раз ты будешь молиться лежа, хорошо, солнышко? Мне не хочется, чтобы ты вставала с постельки.
Энни закрывает глаза и истово двигает губами. Когда я на нее смотрю, в душе растет ощущение неудачи и тайны. Обе мои дочери для меня непостижимы. Выйдя в холл, я останавливаюсь. Рана в сердце все расширяется, превращаясь в окровавленную расселину. Ощущение настолько яркое, что я в неподдельном удивлении опускаю глаза на серый кашемировый кардиган на кнопках, прикрывающий мою грудь.
Кухня кажется мне странной. Что я вообще собиралась делать с этими деревяшками кустарной, ручной работы, со всей этой медью и хромом? Со всеми этими непомерно дорогими безделушками ручной работы, которые не только красуются на стойке, в мойке и на полках, но и стройными рядами висят над разделочным столом? Взять хотя бы полку для пятидесяти видов пряностей. Я заказала ее Ирвину на свой последний день рождения. Ну зачем человеку столько специй?
Ирвин потеет. Когда поднимает бокал с виски, в нем позвякивают льдинки. На фоне происходящего я чувствую от этого прилив едкого раздражения. Так и не смог протрезветь, даже по такому случаю. Его темные волосы упали на лоб и прилипли к бровям.
– Девочки могли просто играть, и крышечка с пузырька слетела сама, – говорит он.
– Не смеши меня, – отвечаю я.
– Что ты сказала?
В его голосе корчатся красные нотки.
Обычно я обращаю внимание на такой его тон, но сейчас не время для этого.
– Дать Энни таблетки… Это была не игра. Колли надо отсюда отослать.
Ирвин лишь медленно качает головой и смотрит на меня. В мое сердце заползает холод. Он в том самом настроении.
Я быстро рисую в голове древо возможных решений. Куда Колли можно отослать, чтобы оградить от нее Энни? И куда нам уехать?
Именно так я поступаю со своими четвероклассниками, когда прививаю логику и учу решать проблемы. Представляю вопросы и возможные ответы, дающие все новые и новые ветви, каждую из которых мне приходится отслеживать, чтобы прийти к определенному выводу. Делать это я могу за доли секунды, мозг несется вперед, как пожар в сухом кустарнике.
Все, теперь мне понятно, куда отослать Колли. Но для этого надо уговорить Ирвина. Чувствуя, что он на меня смотрит, я беру с полки для специй кардамон и верчу его в руках, будто о чем-то задумавшись.
– Моя дочь останется здесь, ты никуда ее не увезешь, – спокойно говорит он. – Она не Джек, как бы ты ни вешала на нее всю эту ерунду. Мне кажется, ты делаешь все это из желания досадить мне.
– А вот это уже нарциссизм, – бездумно заявляю я.
Он осторожно берет из моих рук банку с кардамоном, с силой замахивается и швыряет в стену. Со свистом пролетев в воздухе, та разлетается на мелкие блестящие осколки. Воздух наполняется густым ароматом пряности. Я всем телом ощущаю пульс. Ирвин протягивает свои тонкие пальцы и берет с полки банку с сушеным шалфеем. Его глаза – две глубокие тени. Как всегда в такие моменты, я думаю, на ком он выместит зло: может, сначала на шалфее, а потом и на мне?
Порой его ярость можно предотвратить, но для этого нужно пойти на какой-то решительный шаг, причем быстро. Как говорится, пан или пропал.
Я беру из рук Ирвина сухой шалфей. Беру твердо, без всяких возражений.
– Я возьму Колли в Сандайл. Девочкам надо отдохнуть. Вы же с ней такие друзья. Она может так реагировать из-за меня, понимаешь? Я напряжена. А дочери всегда чувствуют, когда с матерями происходит подобное.
Он застывает в нерешительности. Вижу, что колеблется. Вроде успокоился, но упоминать Сайдайл при нем опасно. Может повернуть как в одну, так и в другую сторону.
– Ладно, – отвечает Ирвин, поднимая руки и переключаясь на роль побежденного мужа, – когда ты такая, я не могу с тобой спорить. Просто позабочусь о твоей больной дочери. Думаю, к этому делу можно будет подключить Ханну.
Я знаю, что мне лучше уйти. Но от его слов в душу вонзается острое копье гнева. Мне, может, тоже хотелось бы пить и заводить интрижки на стороне, но я не могу – кому-то ведь надо приглядывать за этими хрупкими созданиями, вверенными нашей заботе. И, кроме меня, как всегда, больше некому. По всему телу прокатывается волна негодования, обжигает кожу, будто кислота, и я, даже одержав огромную победу, не могу сдержаться. Поэтому хватаю со стола миску с опарышами, которые уже вполне разогрелись и волнуются, словно небольшое море. Потом прохожу через кухню, неся их на вытянутых руках, открываю на окне замок, поднимаю раму и вышвыриваю их в ночь на клумбу внизу. Увидев, что один опарыш скользит по поверхности руки, ахаю и кривлюсь. Вопреки моим ожиданиям, он совсем не влажный, а сухой и почти чешуйчатый.
– И кому от этого легче? – говорит Ирвин, старательно пряча едва заметную ухмылку. – В твоих действиях нет ни намека на логику.
Гнев улетучивается. В душу закрадываются одиночество и пустота. Какая глупость. Мой темперамент может свести на нет любые мои благие дела. К тому же он прав, мне ничуть не полегчало.
– Одна наша дочь только что попыталась убить другую, – говорю я, и от реальности этих слов будто чувствую прикосновение холодных пальцев к спине.
– Но ведь такие вещи наследуют от матерей, так? – мягко спрашивает Ирвин. – У меня для тебя, Роб, припасено немало секретов.
– Мы с Колли уедем с самого утра, – говорю я.
Вижу, что он прикидывает в уме варианты. Ему не хочется нас отпускать, но в этом случае он получает в полное распоряжение дом. На пару с ней.
Набираю номер Ханны. В ее голосе сквозит удивление. Третий час ночи.
– Слушай, Роб, я сейчас навожу порядок после вечеринки, поэтому дай мне…
– Мне надо на несколько дней уехать, – говорю я. – Могу задержаться, пока это еще неизвестно. Колли беру с собой. Просто хочу, чтобы ты знала. Поскольку у Энни ветрянка, Ирвину может понадобиться помощь. К тому же она съела то, что не… в общем, не важно. С ней все будет в порядке, но, если возникнут проблемы, ты сможешь прийти и помочь? Мне нужно это от тебя услышать.
Трубка отвечает мне молчанием и страхом.
– А Ирвин… Ирвин знает, что ты…
– Господи, Ханна. Разве стала бы я тебе говорить, если бы задумала удрать от мужа? Мы вернемся. Я не собираюсь делать тебя соучастницей похищения или чего-то еще.
– Хорошо, – через мгновение отвечает она.
Я слышу, что у нее онемели губы.
– Послушай, Роб, в чем дело? Тебе самой помощь не требуется?
– Никогда больше не задавай мне таких вопросов, – говорю я. – Их задают друзья. А мы с тобой уже не подруги.
На пороге комнаты Колли я замираю. Мне совсем не хочется входить, чтобы не оказаться в окружении всех этих костей. Она все еще не спит, сидит на кровати, положив на колени руки. Взгляд устремлен в какую-то точку на голой стене напротив. Она ждет меня. И что, по ее мнению, теперь должно случиться? Когда я смотрю на дочь, мне кажется, что нас разделяют многие-многие мили. Мы замерли на краю бездонной расселины, и мне понадобятся все силы, чтобы оттащить нас от этого обрыва.
– Собери вещи, завтра ранним утром мы уезжаем. Все необходимое для недельной поездки. Отправляемся в пустыню. Только ты и я.
– А папа с Энни с нами что, не поедут?
– Нет, Энни болеет.
– Но я поеду, только если мы возьмем и ее.
Я размашистым шагом пересекаю комнату и беру в руки ее лицо. Но когда она кривится, выпускаю.
– Посмотри на меня. Ты даже близко не будешь подходить к сестре, пока мы с тобой серьезно не поговорим.
– Я не собираюсь с тобой никуда ехать! – орет Колли.
Ее вопль становится все пронзительнее. «Успокой ее, – доносится из глубин моего естества холодный голос. – Чтобы уехать, ее надо успокоить».
– Тссс, – взволнованно говорю я, поглаживая ее по спине, – не шуми, милая. Не бойся маму, она тебя не обидит. Эта небольшая поездка будет только для нас двоих, хорошо? Мы с тобой проведем время обалденно.
Колли больше не кричит и лишь тихо пыхтит.
– Ладно, – сдавленным голосом говорит она, – если папа присмотрит за Энни, пока меня нет, ничего плохого, думаю, в этом не будет. Может, поездка действительно пойдет мне на пользу. Здесь я много нервничаю. А в голове столько всего, что она разрывается.
– Славная девочка, – говорю я, обнимая ее за плечо.
Держать ее в узде у меня получится до тех пор, пока мы отсюда не уедем. А что потом?
Когда утром я захожу в комнату Энни с задернутыми шторами, чтобы попрощаться, она еще спит. Это хорошо. Не думаю, что мне удалось бы выдержать выражение ее лица, когда она поняла бы, что я уезжаю. Розовая звезда мягко освещает ее волосы, ресницы отбрасывают на щеки длинные тени. «Все это ради тебя, солнышко, – думаю я. – Ради тебя и ради всех нас».
Колли
Когда мы останавливаемся на заправке, мама выходит из машины. Я смотрю на ее белокурые волосы, водопадом спадающие вниз, и с наслаждением вдыхаю густые металлические испарения бензоколонок. Люблю запахи, которые человеку, по идее, совсем не должны нравиться. Клей, газ, инсектициды. Когда она садится обратно в машину, у нее плотно сжаты губы.
Щенок Дампстер жалобно скулит и тычется мордочкой в мою ладонь. Через его прозрачные уши я вижу ремень безопасности. «Она везет нас в какое-то потайное место, – говорит он, – так что смотри, как бы чего не вышло».
«Она везет нас в Сандайл, – насмешливо отвечаю я, – я уже бывала там, в отличие от тебя. Так что успокойся». Дампстер пессимист. Так называют тех, кто знает, как все в действительности обстоит. Но компанию мне составляет хорошую, потому как мы с ним можем общаться без слов. Но он прав, тут что-то явно не так. Воздух вокруг будто наэлектризован.
Хорошо, что мама разрешила взять косточки щенка Дампстера, хотя мне хотелось бы захватить всех своих Бледняшек. Без меня моим маленьким зверушкам будет тоскливо. Обычно они уютно устраиваются в моих карманах, а по ночам спят в ложбинках тела. Теперь же им приходится одиноко бродить по дому. Папа с Энни не умеют с ними говорить.
Рядом сидит Бледняшка Колли, смотрит в окно. О Сандайле она знает, потому что уже там была. Косточек Бледняшки Колли у меня нет. По сути, я не знаю, кто она такая. Знаю лишь, что всегда идет туда же, куда и я.
Мой взгляд устремлен на мамин затылок. Вспоминаются слова, которые сказал папа, на прощание меня обняв. Мама укладывала вещи в машину и поэтому ничего не слышала.
– Будь осторожна там, малышка, – шепнул он мне на ушко, обдав теплом своего дыхания. Мы с папой лучшие друзья. – Если станет страшно, тут же звони мне.
– А с чего мне должно быть страшно?
– Мама… бывает немного неуравновешенной.
В моей душе затрепетал страх. Я знала, что он хотел мне сказать. Ее слезы и крики чуть ли не до утра. Привычка то и дело орать на папу. А еще вранье. Я всегда могу его определить, даже если она сама не отдает себе в этом отчета. Например, я ей не нравлюсь, хоть она и клянется в обратном.
Я видела, что ей жутко хотелось узнать, рассказала ли я папе о той пощечине, которую она мне влепила. Сама не знаю, почему я этого не сделала. Может, потому, что мама на миг напомнила мне меня саму. К тому же хранить тайну – это великая сила.
Путь до Сандайла не близкий, а мы еще даже не выехали из города. Мы с Бледняшкой Колли играем в Тепляшек и Бледняшек – я смотрю в окно на людей и говорю, призраки они или нет, а Колли дает окончательный ответ.
Я показываю на мальчишку на роликовых коньках, который держит за руку маму. «Тепляшка», – говорит Бледняшка Колли. А вот дядька, который спит под скоростной автострадой, Бледняшка. Хотя это проще простого: он и на вид бледный.
На какое-то время нас задерживает светофор, который все горит красным. Мама на переднем сиденье отбрасывает волосы. Я смотрю на ее лебединую шею. Даже удивительно, как она красива. Такое ощущение, что у нас с ней нет ровным счетом ничего общего. Бледняшка Колли зевает и показывает на парня, переходящего перед нами улицу. «Без пяти минут Бледняшка. Рак. Не протянет и года». «Смайлик “грустная мордашка”», – шепотом говорю я.
Роб
Мы съезжаем на обочину поглядеть на крупнейший в мире моток бечевки. Он совсем не такой большой, как я ожидала. Зато грязный. Когда-то зеленый, он выцвел от солнца и дождя и стал цвета хаки. Забор из жердей вокруг него совсем не высокий, и я, нагнувшись, чтобы присмотреться внимательнее, вижу, что его поверхность испещрена небольшими пятнами черной плесени. Вообще-то его полагалось бы хранить в помещении или хотя бы под какой-то крышей. Впрочем, я не думаю, что бечевка может столько продержаться. Скорее всего, каждые пару лет они делают новый моток. В мире нет ничего вечного. Я стараюсь не думать об этом, ведь двадцать баксов – цена самая что ни на есть абсурдная, но я уже заплатила, так что не могу с этим ничего поделать.
Эти мысли скользят в голове, наталкиваясь друг на друга, будто живые угри. В подобных обстоятельствах очень трудно хранить молчание, но я все равно ничего не говорю, потому что Колли стоит, широко распахнув глаза и чуть не дрожа от удовольствия. «Как огромная голова», – шепчет она не столько мне, сколько себе. Потом берет меня за руку, совершенно позабыв, что больше так не делает. Ее прикосновение отзывается жарким трепетом, от него все мое тело пробивает ни на что не похожий электрический разряд любви. «Речь совсем не обо мне, – в который раз напоминаю я себе, – это все ради Энни. Ради Энни и Колли». Я хочу проникнуться ее возбуждением, ее радостью в этот день, проникнуться этим грязным мотком бечевки, угрожающе накренившимся перед нами на сухой земле, самим ощущением жизни.
Мы стоим так, взявшись за руки, а через десять минут я говорю:
– Ну что?
А когда опускаю глаза, Колли внимательно наблюдает за божьей коровкой, опустившейся ей на рукав. Букашка с уверенным видом ползет к участку обнаженной плоти на ее руке. Колли застыла, как вкопанная. Не может ни двинуться, ни моргнуть.
– Пойдем, солнышко, – говорю я, легонько беру божью коровку кончиками пальцев и нежно сдуваю ее. Пусть себе летит в окружающий мир.
– Зачем ты это сделала? – спрашивает она, поднимая на меня свои большие глаза. – Я хотела оставить ее себе.
– Нам пора, – спустя мгновение отвечаю я, – нас ждет пирог!
На краткий миг чаша весов неподвижно замирает, не зная, в какую сторону качнуться, но потом дочь улыбается и говорит:
– Вафельный?
– Ну конечно, – отвечаю я, стараясь не думать о горах содержащегося в нем сахара, а когда мы идем обратно к машине, спрашиваю: – Ну, разве мы с тобой не обалденно проводим время, а?
– Еще как обалденно!
Несмотря ни на что, я слышу в ее словах теплые нотки. Обычно она проводит время обалденно только с Ирвином.
Это важно. Мне нужно, чтобы она расслабилась и стала мне доверять. Обычно никакого доверия между нами нет и в помине, поэтому на этот раз пусть ест что угодно. Даже сосновые шишки с арахисовой пастой, если ей так нравится. Я хочу, чтобы она насладилась последними часами поездки. Хотя совершить задуманное мне от этого будет не легче.
Она поглощает вафельный торт, запихивая в рот куски размером с кулак. По ее подбородку текут взбитые сливки и сироп. Передо мной над чашкой горячей воды с лимоном поднимается пар.
– Не торопись, – говорю я, – время у нас есть. К вечеру будем дома.
Она кивает, но темп не сбавляет. Упорно работает челюстями, открыв рот. Черный зев, белый крем, пережеванные вафли.
Я ничуть не сомневаюсь, что официантка когда-то была весьма мила. Теперь же у нее морщинистое, потемневшее лицо, которое повсеместно можно встретить в Калифорнии, – лицо человека, который вырос под солнцем, но о кремах и лосьонах от него узнал, только когда уже было слишком поздно. Улыбнувшись Колли, она спрашивает:
